ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Физических и душевных сил у меня, однако, немного, и я устаю от каждой мелочи. Беспрерывно звонит телефон, сотни людей спешат поздравить меня с возвращением.

Лидеры еврейского движения просят, чтобы я организовал общий прием. А я ни с кем не могу общаться. Общение доставляет мне почти физическую боль. Я полностью опустошен, вывернут наизнанку. Ощущение эйфории сменилось ощущением бесконечной усталости. Все покрыла какая-то пелена. Нет сил ни с кем разговаривать, нет сил никого видеть. Мне остро необходимо чуть-чуть покоя. Я чувствую себя так, словно с меня содрали кожу. Любое, даже самое легкое прикосновение причиняет мне острую мучительную боль. Но нетерпение людей так велико, что, не дожидаясь общего приема, они самостийно, маленькими группами приезжают навещать меня.

После каждой встречи я абсолютно измотан. Нет, уж лучше общий прием. И вот, вся квартира заполняется народом. Пришли отказники, одноклассники, друзья, яблоку негде упасть. Я рассказываю, возбужденный, захлебываясь, не в состоянии остановиться. Из меня хлещет нескончаемый поток речи. Я выплескиваю свои эмоции, свою горечь, свое напряжение. Меня засыпают вопросами. Уже давно за полночь, но народ не хочет расходиться…

Проходят дни, но я по-прежнему чувствую, как сидит во мне напряжение комом, сжатой пружиной, и никак не удалить, никак не разрядить его. Надо же, совсем недавно, в заточении я мог, казалось, горы свернуть, а теперь на воле, среди своих, я вдруг — как шарик, из которого выпустили воздух, и он, как тряпка, упал на пол. Полный упадок сил. Даже на общение с друзьями не хватает их. Словно потратил всю свою душевную и нервную энергию без остатка, исчерпал до дна.

Начинаем ходить по врачам. Они изумлены, как я выжил и как хорошо сохранился, и недоверчиво покачивают головой, услышав подробности пережитого. Но чувствую я себя плохо, задыхаюсь при ходьбе, не могу надолго сосредоточиться, иногда подолгу сижу, уставившись бессмысленно в точку, и поток сознания уносит меня.

Неделя проходит за неделей. Я чувствую себя немного бодрее физически, и будто тонкий слой новой кожицы нарастает на моей душе. Я, пожалуй, уже без ужаса могу думать об общении с людьми.

Наконец-то, врачи говорят, что мое состояние улучшилось настолько, что можно готовиться к свадьбе. Хорошо бы поставить хупу в синагоге. Но нет, из синагоги приходит категорический отказ. Даже после освобождения я остаюсь настолько опасной фигурой, что синагогальное начальство боится разрешить мне самую естественную религиозную церемонию. Ясно, что в глазах властей я вовсе не частное лицо, и хупа моя — тоже не частное дело. Это

— общественное событие, успех всего еврейского движения. Ведь похоронить меня хотели; «только номерок на тюремном кладбище останется», – говаривал Майборода в своих памятных выступлениях!

Ну, не дают места — не страшно. Втиснемся в нашу маленькую московскую квартиру. С помощью друзей квартира преображается. Мебель сдвинули в одну комнату, сняли с петель и превратили в столы все двери. Наступает время церемонии. Над нами взметнули развернутый талит, реб Липа читает благословения. У мамы на глазах слезы. Наконец-то свершилось! Люди уходят и приходят сплошным потоком, наша дверь раскрыта нараспашку.

 

1_Wedding

 

Аня:

Было какое-то особое, совершенно необыкновенное настроение у публики — праздничное, ликующее! Все ощущали, что это не сугубо личное празднество. Это наш общий триумф. Есть жизнь после смерти!

После свадьбы мое здоровье резко улучшилось. Я ощущаю больше энергии, работоспособность возвращается ко мне, захотелось вновь начать что-то делать.

Внимательно анализирую обстановку в стране. По всему ощущается ветер перемен. Похоже, что мы на пороге нового обширного потепления.

У меня возникли три идеи. Первая – создать группу бывших узников Сиона. Уже кое-кто освободился, освободятся в ближайшее время другие. Эти люди не боятся ГБ, их имена еще у всех на слуху. Если они заговорят в один голос, то его вполне могут услышать. Их миссия — борьба за изменение общей обстановки, за освобождение оставшихся узников, за отъезд, за противостояние любым притеснениям евреев. Это тот самый орган, о котором я мечтал все годы существования проекта городов. Место, куда можно было бы обратиться за защитой, когда начинаются преследования. И вот теперь, кажется, впервые это станет возможным.

Второе, о чем давно думал, — создать женскую группу. Существуют разнообразные очень влиятельные международные женские организации. Тема прав женщин актуальна, как никогда. Преследования женщин вызывают куда более энергичную эмоциональную реакцию. Женскую демонстрацию труднее разогнать или избить. Вообще, есть вещи, которые женскими руками делать удобнее.

А третья тема, которую, мне кажется, настала пора продвинуть, — это Катастрофа, Холокост. Именно с этой темы можно начинать всякого рода многолюдные общественные мероприятия. Ведь и группы учителей, и узников Сиона, и женская, — все это, пусть влиятельные и заметные, но все же селективные маленькие группы. Должно быть что-то еще, что позволит привлечь большую массу людей, что-то, с чем властям трудно будет бороться даже на первой стадии потепления. И я готов разрабатывать стратегию в этой области. Первое мероприятие я хотел бы провести в Москве грядущей весной в день Катастрофы.

— Мы ждем ребенка, — сообщает мне Аня.

И это известие внезапно преображает и меня, и маму. Я вдруг почувствовал, как окончательно перерезана нить, привязывающая меня к зоне, к заключению, ко всему ужасу пережитого. Вместо умирания возрождение — образовалась новая жизнь, новое биение сердца. Мама, услышав эту весть, разом помолодела лет на десять.

На мою инициативу о создании группы узников Сиона с охотой откликнулись Володя Кислик, Боря Чернобыльский, Владимир Слепак и Саша Якир.

Освободился Иосиф Бегун и почти сразу же включился в общественную деятельность. Его имя приобрело всемирную известность. В его квартире толпятся корреспонденты ведущих информационных агентств, съемочные группы со всего мира. Он едва успевает давать интервью. Иосиф без колебаний присоединяется к нашей группе узников Сиона, придав ей гораздо больший вес. Позднее к нам присоединяются Роальд Зеличенок и Володя Лифшиц.

 

2_Prisoners of Zion

Созданная мною группа бывших узников Сиона и еврейских активистов. Слева направо: Б.Чернобыльский, А. Якир, В. Слепак, В. Кислик, М. Холмянский, Л. Овсищер, В. Брайловский

 Группа начинает функционировать сразу после осенних праздников. Прежде всего — систематическое лоббирование вопроса об узниках, которые находятся в заключении – Беренштейн, Эдельштейн Вольвовский, Магарик. Группа организует встречи жен узников Сиона с влиятельными иностранными визитерами, корреспондентами и дипломатами в Москве, готовит международные петиции и акции протеста. Отдельная компания ведется в защиту Иды Нудель с тем, чтобы разрешить ей вернуться в Москву и восстановить московскую прописку.

Вместе с Иосефом Бегуном мы организуем серию демонстраций в Москве, их начинают освещать иностранные корреспонденты. Систематическую связь с корреспондентами, поддержание тесных отношений с ними я взял на себя. Однако власти стали перехватывать меня по дороге на демонстрации. Прямо перед входом в метро вырастают как из-под земли гебэшники, теперь уже без всяких колебаний показывают мне свои удостоверения и предлагают прокатиться в отделение милиции на три-четыре часа. Тем не менее, извещать корреспондентов мне не мешают, телефон не отключают. С течением времени особенно тесные связи сложились у нас с корреспондентом газеты “Le Monde”, Домиником Домбром и с Питером Арнеттом, представлявшим CNN в Москве.

После праздников параллельно с организацией группы узников Сиона начинаем интенсивные консультации по поводу организации женской группы. Решено, что группа будет небольшая, не больше пятнадцати человек, в основном жены и матери из известных семей отказников. Костяк группы составили: Лена Дубянская, Оксана Холмянская, Инна Иоффе, Роза Иоффе, Мара Абрамович, Вика Хасина, Ида Таратута, Римма Якир, А. Львовская, В. Лифшиц, Е.Кричевская. Неформальным лидером группы стала Лена Дубянская, формального лидера мы решили не провозглашать.

 

3_Women Group

«Еврейские женщины против отказа»: Нижний ряд (слева направо) — Наоми Либлер (гостья), Вика Лифшиц, Инна Иоффе-Успенская, Роза Иоффе, Алена Кричевская, Юля Лурье, Вика Хасина. Верхний ряд — Ада Львовская, Мара Абрамович, Лена Дубянская, Римма Якир, Геня Лукацкая.

 Деятельность группы должна быть чем-то похожей, а точнее, чем-то дополняющей деятельность группы узников и добавлять к этому эмоциональную окраску женщины и матери. Группа была названа «Еврейские женщины против отказа». Я, как идеолог и основатель, остаюсь за кулисами.

Международное сотрудничество группа начала, естественно, с уже существующей в Англии «Группой тридцати пяти», руководимой Ритой Эккер, — исключительно профессиональной, активной и влиятельной. Далее систематически во всех международных контактах мы выискивали ниточки, которые могут вывести нас к высокопоставленным женщинам в парламентах, администрациях и правительствах различных государств, и очень скоро обнаружили, что наша модель действует. Удается выйти на влиятельные женские международные организации, которые ищут дополнительные арены для борьбы, где можно достойно показать свои силы. Мы предложили им нашу арену борьбы за выезд.

Необыкновенный человеческий материал и коллегиальность с самого начала сделали нашу женскую группу почти непотопляемой. И хотя КГБ вскоре начал распространять слухи, провоцирующие раздоры, все члены группы оказались выше этого.

Дов Конторер:

Судя по всему, свой лимит «штрафных очков» мы с Зеэвом Гейзелем исчерпали одновременно, к концу 1986 года. Это было видно по целому ряду признаков, включая задержания и ставший более конкретным характер адресовавшихся нам угроз. О том, что тучи сгущаются, говорило и то, что наши имена все чаще упоминались следователями на допросах, проводившихся в других городах.

В самом конце 1986 года я понял, что посадят почти неминуемо, и решил наконец подать бумаги на выезд, чтобы у властей появился выбор – выпустить меня в Израиль или посадить. Я уже начал собирать документы, но вскоре, как раз зимой 1986-1987 года, стало ясно, что общая ситуация в стране меняется очень сильно. Можно было понять, что исполнение угроз, адресовавшихся мне и Гейзелю несколько месяцев назад, зависит теперь уже не от наших «штрафных очков», а от того, куда пойдет и чем обернется горбачевская перестройка.

Наступил 1987-й год. Параллельно с деятельностью женской группы, группы узников Сиона и демонстрациями я перехожу к разработке темы Катастрофы. Советская власть очень тщательно следила за тем, чтобы тема еврейского мученичества изгладилась из сознания людей, особенно из сознания евреев. Убивать евреев как бы можно, а вот помнить об этом, чтить память убитых — нельзя. И в местах мемориалов массового убийства евреев — будь то киевский Бабий Яр, Понары и Девятый Форт в Литве, Румбула в Латвии, — везде старались не упоминать слово “евреи”. Что уже говорить о мужестве воинов-евреев Красной армии, участвовавших в войне с нацистами! Не найти сведений об этом в открытой советской печати.

Попытки еврейских активистов проводить траурные церемонии в мемориалах систематически пресекались советскими властями. Но на этот раз я хочу спланировать первый массовый митинг в эпоху объявленной Горбачевым новой программы перестройки и гласности. А если нас будут разгонять и подвергать репрессиям, то, пожалуй, на этот раз мы подготовлены, как никогда, чтобы осветить это в мировой прессе должным образом.

Но где организовать такое мероприятие? На территории Москвы власти никогда не дадут нам официального разрешения. А если бы дали, то неминуемо превратили бы мероприятие в фарс, подсунув своих ораторов и срывая наши независимые выступления. Надо найти такое место неподалеку от Москвы, чтобы властям было очень трудно не допустить там собрания, даже если мы не будем иметь на это специального разрешения. И тут меня осенило: Востряковское еврейское кладбище! Как могут власти не пустить людей на кладбище? Устроить собрание не на самом кладбище, а рядом. Разогнать его будет трудно.

С несколькими коллегами из инициативной группы мы отправились на разведку, чтобы найти подходящее место. И действительно, нашли обширную поляну недалеко от входа на Востряковское кладбище. Организуем мегафоны, готовим несколько речей. На начальном этапе подготовка держится в строжайшей тайне. За две недели до дня Катастрофы мы сообщаем о наших планах на пресс-конференции для иностранных журналистов. Похоже, власти растерялись.

И вот, в назначенный день сотни людей стекаются к назначенному месту. Напротив несколько десятков милиционеров и большая группа людей в штатском с характерными гебэшными физиономиями. Но остановить нас им не удается. Отбросив маски, люди произносят резкие обличительные речи. И про то, как нас лишают памяти и замалчивают нашу боль, про все, про все, что накипело на душе.

 

4_The first rally of the Jewish activists

Я — с листом бумаги в руках.
Около меня — полковник Овсищер. Внизу в кипе — Иосиф Бегун.

 Скажу пару слов и я:

“Уроки Катастрофы заключаются не в том, чтобы сидеть, поникнув головой, будучи раздавленными чудовищной тяжестью потерь. Уроки состоят для нас в том, чтобы предотвратить новую катастрофу — физическую и духовную, бороться за отъезд, полагаться на самих себя и не рассчитывать на то, что кто-то разбомбит концлагеря, даже если может. Мы должны предотвратить культурную ассимиляцию, растворение в других народах. Уроки Катастрофы зовут нас к действию”.

Милиция, гебэшники топчутся на месте в бессильной злобе, не зная, что предпринять. Так и не решились вмешаться.

Митинг прошел с феерическим успехом. Не менее пяти-шести сотен человек участвовало в нем. Первое массовое мероприятие. После митинга ощущение новой силы прибавилось у всех.

Наступает последняя неделя беременности Ани. И вот, свершилось! Дочь! Немыслимый скачок в новую реальность, в новое измерение. И весь дом наполняется новым светом. Продолжение рода, тот самый огонек, который они так хотели задушить, так хотели загасить навечно. Еще один отросток того, что именовалось «Еврейство молчания», что казалось обреченным на полное тотальное вымирание. Но случилось чудо. И, как это часто бывает, в момент, когда надежда, казалось, полностью потеряна, началось освобождение. И вот его воплощение.

 

5_My Father with Dora

Папа с маленькой Дорой

У нее, наверное, будут свои заботы и тяготы, но я надеюсь, что ей не придется бороться за свое физическое освобождение. Это будет поколение свободы – “дор шель дрор”. Мы назовем девочку Дорой, но не как приятное слуху ностальгическое имя, а как символ нового поколения свободы.

Между тем влиятельные еврейские организации и друг нашей семьи, влиятельный историк Мартин Гилберт, без устали занимаются отказом нашей семьи. Дорит Хоффер проявляет чудеса изобретательности, проникая, несмотря на все препоны к сильным мира сего и поднимая наш вопрос. Наше дело приобретает широкую международную известность, и нас включают в качестве одного из первых номеров в селективный список влиятельного сенатора Эдварда Кеннеди. Вопрос о нашем отъезде поднимает государственный секретарь Джордж Шульц на встрече с министром иностранных дел СССР Шеварднадзе.

И вот Шеварднадзе сообщает Шульцу, что наш вопрос решен. Об этом нас извещает и секретариат сенатора Кеннеди, и руководство “Национальной Конференции” – крупнейшей еврейской лоббистской организации в Соединенных Штатах. Между тем из ОВИРа приходит очередной отказ.

Приходит пора сделать что-нибудь и для собственного отъезда. Мы обращаемся к московским властям с просьбой разрешить демонстрацию членов нашей семьи у здания Министерства иностранных дел в Москве. Как легко догадаться, и на это следует отказ.

В конце августа Миша, Оксана и Максим наконец-то получают разрешение и прибывают в Израиль. Деятельность в поддержку нашей семьи приобретает новые масштабы.

Несмотря на отказ, мы решаемся провести демонстрацию, и извещаем об этом иностранных корреспондентов. В тот же час параллельная демонстрация планируется в Тель-Авиве с участием моего брата, Иосифа Менделевича, Юлика и Тани Эдельштейн.

 

6_Parallel Demo in TA

Демонстрация в Израиле параллельная с демонстрацией, проведенной нашей семьей перед зданием министерства иностранных дел в Москве.  Слево направо (Ш. Шнирман, Х. Чеслер, М. Холмянский, И. Менделевич, Ю. Штерн, Ю. Эдельштейн, Т. Эдельштейн, А. Ланда, ?).

 Воспользовавшись техникой семейства Слепак, мы решили в качестве плакатов использовать наволочки. Весь вечер накануне Аня пишет крупным красивым почерком надпись на наволочках: «Министр Шеварднадзе, держите свое слово!». У наволочек делаются прорези для головы и для рук, чтоб их было можно легко надеть на себя.

Вот мы на Смоленской площади около гигантского, помпезного здания Министерства иностранных дел. От него веет незыблемой имперской мощью. Прохладно, накрапывает мелкий осенний дождик.

 

7_Ministry of Foreign Affairs

МИД СССР

На площадке перед зданием нас уже явно ждут. Там толкутся несколько десятков человек.

Мы выходим на площадь, на площадку перед зданием министерства. Я, рядом со мной папа, дальше мама, чуть отступив, Аня с коляской. Быстрым движением надеваю наволочку, помогаю маме с папой. Едва успели надеть наволочки, как немедленно, словно по свистку, человек десять гебэшников в штатском и офицер милиции бросаются к нам. Гэбэшники срывают наволочки, окружают нас со всех сторон, выкрикивают оскорбления, беснуются, угрожающе размахивая руками прямо перед нашими лицами. Легонечко, а то и не очень, подталкивают меня, иногда и папу. Я не обращаю ни на что внимания, заранее настроенный не реагировать ни на какие провокации, покачиваюсь от толчков, как китайский болванчик.

Вдруг вперед выступает офицер милиции:

— Вы нарушаете закон! Незаконная демонстрация!

— Что же вы так боитесь наших плакатов? Боитесь услышать слово правды?

— Вы за это ответите! Нарушаете движение прохожих!

— Да вы что, не видите, что мы находимся на отдельной изолированной площадке, нет здесь никаких прохожих!

В этот момент кто-то из гебэшников толкнул маму. Папа схватил его за руку и, несмотря на возраст, с недюжинной силой оттолкнул в сторону. Офицер милиции перешел к папе:

— Это хулиганство! Вы задержаны! Следуйте за мной.

Папу уводят. Волна гебэшников отступает. На смену им появляются человек двадцать баб, одетых как строительные рабочие. Изображая спонтанный народный гнев, бабы бросаются к нам, угрожающе размахивая мастерками, будто пытаясь ударить нас, начинают выкрикивать оскорбления. Тон становится все более визгливый и истерический. Одна из них, мясистый бабец впечатляющих габаритов, неистовствует пуще всех, брызжа слюной, она орет:

— Здесь родилси, здесь училиси, тут живи, тут и умри!

— Наш хлеб ели, мы вас учили! Предатели родины! — подхватывает импровизированный хор остальных бабок.

Все это представление баб продолжается довольно долго. Вдруг одна из них говорит:

— Вишь, и ребенка с собой притащили! Ироды, и ребенка не пожалели!

— Да не ребенок это у нее, кукла это! Для прикида!

Тут Дора, не издавшая до этого ни звука, вдруг громко вякнула, проснувшись от безмятежного младенческого сна, повернулась на другой бок, причмокнула и сладко уснула.

Побыв на месте демонстрации около часа, мы начали разворачиваться, чтобы идти домой. Бабки немедленно успокоились, как будто кто-то невидимой рукой вырубил рубильник. Спокойно отошли в сторонку метров на пятьдесят и обступили другого гебэшника, который, не стесняясь нашего присутствия, отмечал их по фамилиям по заранее приготовленному списку. Ну и широкие народные массы! Ну и спонтанный гнев!

Вечером по “голосам”[1] было передано, что в результате персональной демонстрации семьи Холмянских, протестовавших против нарушения министром Шеварднадзе взятого обещания перед госсекретарем Шульцем, арестован семидесятивосьмилетний отец Холмянского. Как это гэбэшники опростоволосились? Неужели не знали заранее сколько папе лет и как нелепо они будут выглядеть?

Власти, однако, не сдаются. Уже 18 сентября в газете «Известия», второй по величине газете Советского Союза, выходящей многомиллионным тиражом, опубликована статья под названием «Кому не дает покоя наша перестройка». Супруги Холмянские названы по имени среди тех, кому «не дает покоя». В сталинские времена простого упоминания в такой газете в негативном тоне было бы достаточно, чтобы человек исчез в казематах КГБ. Сейчас, по-видимому, это лишь кампания психологического давления. И все-таки небольшая тревога закрадывается и остается где-то на периферии сознания.

Мы начинаем подготовку к поездке в Бабий Яр. Группа узников публикует открытое письмо всем желающим и заранее оповещает о наших планах посещения мемориала. Мы публикуем открытое обращение к лауреату Нобелевской премии Эли Визелю, который получил известность своими литературными произведениями о Катастрофе.

Евреям практически было запрещено появляться на мемориале как организованным группам. Единицы пытались приезжать сюда и организовывать публичное поминовение жертв. Всех арестовывали «на сутки». Теперь же я решился попытаться проломить брешь и ввести новую традицию.

28 сентября 1987 г. наша группа из 16 человек выехала из Москвы в Киев, чтобы на следующий день отправиться в Бабий Яр и отметить годовщину уничтожения сотен тысяч евреев фашистскими убийцами. В поезде гебэшники устроили форменную психическую атаку. Они демонстративно бегали с угрожающим выражением лица с одной площадки вагона на другую, без конца фотографировали нас, переговаривались зловещим шепотом с проводниками, то и дело подходили вплотную и неотрывно пристально смотрели нам в глаза. Мастерски проводимая психическая атака запугивания действовала на нервы, но никто не поддался, и мы продолжили свой путь.

В Киеве к нам присоединилось человек тридцать киевских евреев, в основном пожилых людей. В Бабьему Яру нас поджидала группа ГБшников, а поблизости расположился автобус с милиционерами. Всех нас вместе окружила плотным слоем толпа ГБшников, изолировав тем самым от случайных посетителей мемориала.

 

8_Baby Yar 1

Бабий Яр. Впервые после многолетнего перерыва еврейские активисты на мемориале. Я в центре с листочками в руках. Около меня – мама с траурной лентой на рукаве, с другой стороны от меня – Алексей Лоренцсон.
На заднем плане виден ГБшник, закусивший губу (28.09.87).

Мы поднялись на самую вершину холма. Женщины возложили венки к памятнику. На ленте первого венка, было написано на идише: «До сих пор наши сердца болят за ваши мучения, ваши страдания. На ленте второго венка, было написано по-русски: «Поколению беды от поколения надежды». Мужчины надели белые траурные повязки. Затем были зажжены свечи, и объявлена минута молчания. Алексей Лоренцсон и Дов Конторер прочли траурную молитву.

9_Baby Yar 2

Бабий Яр.

 Я: В Песах каждый еврей должен воспринимать исход как свое личное освобождение. Мне думается, что подобно этому, каждый еврей должен воспринимать трагедию Бабьего Яра и как личную. Да, это именно его убивали здесь! Да, частица каждого из нас похоронена здесь!

“На памятнике до сих пор не указано, что основная масса убитых здесь – евреи. Попытки властей замалчивать еврейскую трагедию — бесчеловечны. Ведь если кто-либо совершил убийство, тем более массовое убийство, то всякий, кто способствовал замалчиванию преступления, – соучастник! Мало того, что нас убивали, нас лишают даже права помнить, права оплакивать жертвы, у нас пытаются украсть даже нашу боль”.

Лоренцсон: Шесть лет назад в сороковую годовщину того, что случилось здесь, я приехал в Киев, чтобы отправиться в Бабий Яр. Со мной приехал семидесятилетний старик, награжденный многими боевыми орденами, — М. Равич, ныне председатель религиозной общины в Марьиной Роще. Мы прошли пять или шесть шагов по перрону, и… были задержаны «за хулиганство». Для меня это задержание вылилось в 15 суток. Равича в тот же день отправили обратно в Москву. Там, где я находился эти 15 суток, я встретился с двумя ленинградцами, также арестованными за свое намерение прийти в Бабий Яр…

Когда после освобождения официальное лицо усадило меня в поезд, оно сказало на прощание: «Передай «своим», чтобы больше в Киев с венками не ездили!» Я спросил: «Почему?» Ответа не последовало.

Пожилая женщина в очках с ребенком: «Я каждый год сюда приходила, и сначала здесь собирались, когда еще не было памятника, «на камень». А потом все запретили. Я помню, приезжали ребята из Харькова и Новосибирска и еще откуда-то, не помню… Как их толкали, мешали, выхватывали свечи из рук, потом увозили. Я потом встретила их в синагоге в Йом Кипур. Они рассказывали, как их терзали до трех часов ночи!

Как это хорошо, какое счастье, что вы пришли, что я вас застала… Вы будете теперь приезжать к нам?”

Молодой человек из толпы, представившийся, как Швец А.Е.: «Я тоже еврей. Но я удивляюсь, почему, говоря о жертвах, вы все время выделяете, что убивали именно евреев? Ведь их убивали не за то, что они евреи, а за то, что они советские люди! Здесь не место для митингов! Ограничились бы лучше минутой молчания!»

Другая пожилая женщина: «Ну почему вы так говорите – ведь был приказ прийти именно евреям.

Конторер: “Нам говорят, что неважно, что убитые здесь были евреями, но для их убийц именно это было важно, и для тех, кто сорок лет замалчивал, что это именно еврейская трагедия, это тоже было значимо. И из одного этого нам должно быть понятно, что еврейство — вещь не бессмысленная и не случайная, если за простой факт принадлежности к нему можно зверски убить миллионы беззащитных и невинных людей, если кому-то важно десятилетиями вытравливать его из нашей памяти. И сколь драгоценно должно быть для нас то, что столь ненавистно нашим врагам”.

Высокий, лысоватый, средних лет человек: «Я тоже еврей. И вот что я скажу: то, что вы здесь устраиваете, это глумление! Плакать здесь надо, а не митинги устраивать!»

Подошли еще две женщины, заплакали: «…Ой, как жаль, что мы не пришли к самому началу! Откуда вы? Из Москвы? Спасибо вам огромное, что вы приехали. Какое счастье, что мы застали вас… А в котором часу прийти в будущем году?”

18 октября Аня начинает продолжительную голодовку, которая длится двадцать четыре дня. Шестого декабря в газете «Труд» публикуют новую клеветническую статью под заголовком «А если начистоту».

 

10_Sen Kennedy

Письмо сенатора Кеннеди.
Обещание продолжить борьбу за мое освобождение.

 Но вот в начале декабря граничащая с Валеркой стена вдруг ожила, запахло краской, и мы, было, подумали, что у них ремонт и придется долго дышать этой краской. Но мы ошиблись. Это продолжалось всего несколько часов. В тот же день поднялся шум и скрежет со стороны всех остальных соседей по периметру нашей квартиры. Везде что-то сверлили, долбили. Работали и над нашим потолком… И вдруг меня осенило: Боже мой, да они же демонтируют подслушивающую аппаратуру!

— Мы скоро едем! — возвещаю я домочадцам без тени сомнения.

Мама рассказывала, что в период моего ареста их навестил датский специалист по подслушивающим устройствам. Симпатичный еврейский инженер умудрился провезти в разобранном виде особый прибор. В своем номере в гостинице «Россия» собрал и привел его в действие. Уже там он получил полное удовольствие от обнаруженного количества “жучков”. Потом с этим прибором он начал посещать квартиры отказников. Вот это было да! Посетил он и нашу квартиру. Проведя основательное исследование, он сказал:

— К вашей семье отнеслись очень серьезно. Если бы вы могли получить стоимость той аппаратуры подслушивания, которая установлена, вы были бы обеспечены до конца дней.

И вот сейчас демонтируют эту аппаратуру. Наверное, есть материально ответственный за каждый “жучок”.

Через три дня раздался звонок из ОВИРа. Будничным, даже сердитым голосом, чиновница спросила:

— А почему это вы не приходите за вашей визой?

Так закончились десять лет нашей борьбы.

Дов Конторер:

Уезжали в Израиль мы с Зеэвом Гейзелем тоже почти одновременно, весной 1988 года. Я оставался в Москве чуть дольше (на три недели) и окончательно сдавал наши дела Вале Лидскому и Мише Волкову. Мне казалось тогда, что, несмотря на всеобщую эйфорию и нахлынувшее на людей ощущение свободы, проект «Города» должен оставаться законспирированным в основных своих составляющих. Логика рассуждений была такова: если завтра перестройку свернут и придушат все сферы самостоятельной деятельности, у нас останется доказавший свою эффективность резерв.

Но этот замысел сохранения подпольных еврейских структур был в течение короткого времени опрокинут дальнейшей либерализацией советского режима, и наши преемники уже летом 1988 года фактически отказались от конспирации. Учебные лагеря созывали и проводили открыто. Следовать в новых условиях старым рецептам, чрезвычайно затратным во всех отношениях, уже не имело смысла. Началась совершенно иная эпоха.

Двадцать пятого января 1988-го года мы прибываем в аэропорт Шереметьево. Сколько лет я мечтал об этом миге! Скольких провожал и со сколькими расставался здесь! Неужели пришла моя очередь, неужели это и в самом деле произойдет? И не снимут в последнюю минуту с самолета, как Столяров, и не вернут самолет?

Двадцать восьмого января в два часа ночи после промежуточной посадки в Бухаресте мы приземляемся в аэропорту Бен Гуриона. Боже, свершилось! Прямо в самолет врывается ответственный сотрудник «Бюро» и выкликает нас по имени.

— Да-да, мы здесь! Мы приехали!

Нас первыми, заботливо поддерживая под ручки, выводят из самолета. Прямо к трапу подъезжает машина. Из нее выходит депутат Кнессета Дан Меридор, который курировал нас.

Мы обнимаемся. Минута, и машина Дана подвозит нас ко въезду в аэропорт. Мы подходим к двери, на которой написано на всех мыслимых языках мира «Добро пожаловать в Израиль!». Перед нами распахивают двери, зал встречающих. Несмотря на то, что сейчас два часа ночи, в зале не менее сотни человек. Рав Хаим Друкман, руководитель «Бюро», Юрий Штерн, Ривка Барзилай, Ари Ланда, Арье Рутенберг, Сара Хаммель, Дорит Хоффер и, конечно, Миша с Оксаной. Все остальные — мои друзья и коллеги по проекту, которые приехали раньше нас.

11_Finally in Israel

Приезд в Израиль. Встреча в аэропорту.

 Вместе с Дорой на руках, окруженный ликующими друзьями, я пускаюсь в пляс. Слезы застилают мои глаза. Как много крайних ситуаций предуготовила мне жизнь! Топтание на месте и бесконечное многолетнее напряжение, минуты отчаяния и много боли и страдания. И вот, надо же, довелось дожить до такого счастья!

На следующий день меня приглашают выступить в вечерней программе новостей по телевидению. Меня интервьюирует миловидная ведущая, слегка дивящаяся, что может разговаривать со мной, человеком, который всего лишь второй день в Израиле, на беглом иврите уроженцев страны.

— Вы приехали в страну, о которой мечтали столько лет, за выезд в которую так отчаянно боролись и страдали. Не боитесь ли теперь разочарования, не опасаетесь, что мечта не выдержит столкновения с реальностью?

— Вы затронули очень важную для меня тему. Я отдаю себе отчет, что реальная жизнь не может быть похожей на мечту. С другой стороны, как же жить человеку без мечты, без путеводной звезды? Что же делать счастливому и одновременно несчастному человеку, мечта которого воплотилась? Я думаю, что мечта — это идеальный образ, как юношеская любовь, должна быть сохранена в сердце. Глубоко, в сокровенном месте, чтобы трудности и заботы не истерли, не погасили ее.

Едем в кибуц Рош Цурим — маленькое сообщество людей, взявшее надо мной шефство по инициативе Ривки Барзилай, Арье Ланда и Шмулика Дрори. Маленький кибуц, отважившийся на грандиозную кампанию поддержки, — голодовки и вахты солидарности, кампания в прессе, лоббирование в Кнессете. Маленький кибуц, поднявший на ноги все кибуцное движение, заочно принявший меня в свои члены, предоставивший мне квартиру…

12_Meeting in the Kibbutz

Встреча в киббуце Рош Цурим

 

13_Triumph of the Victory

Триумф победы

 

14_Celebration of the Victory

Празднование победы

 Теперь, конечно, Котель — Стена Плача, вековечная святыня еврейского народа после разрушения Храма. Негнущимися ногами подхожу к Стене. Вот она кульминация. Вот он, момент, о котором мечтал столько лет. Подхожу все ближе и ближе. Мощнейший, ни на что не похожий столб энергии нисходит ко мне. Протягиваю руки вперед и почти касаюсь поверхности стены. Подхожу вплотную к стене и касаюсь ее шершавой поверхности своей щекой. Совсем недавно вот так касался я выщербленных досок карцерных нар. Я трусь щекой о стену вновь и вновь, не в силах оторваться, будто это лицо любимого человека, которого не видел так давно…

Боже, сколько всего видели эти гигантские камни! Сколько страданий и несбывшихся надежд. Это именно сюда мечтал пасть ниц великий Иегуда Галеви. Ему не довелось сделать этого, как не довелось многим праведникам и титанам духа. Нашему поколению даровано больше! А мне, именно мне было даровано настоящее чудо. Да не одно, а сколько – целая вереница чудес! Чудо свершения, чудо спасения, чудо победы. Смогу ли сказать об этом в полный голос, смогу ли донести все это до людей? Мне все это кажется таким внутренним, личным — тонкое, деликатное, неотчуждаемое знание…

Снова приникаю к стене. Чувство благодарности горячей волной накрывает меня. Бушующий поток энергии проникает во все чертоги души. Кажется — слышу неземную музыку. И вот, словно из сокровенной глубины души, я вдруг ощутил ответную мелодию. Сначала тихо, едва слышно, словно про себя, едва внятный мотив. Потом все сильнее и сильнее и вот, наконец, совершенно отчетливо…

15_At the Kotel

У Стены Плача

 Боже, что это? «Голос Тонкой Тишины«? Это, наверное, мелодия души, она прорвалась, наконец, наружу и сливается в единую, неразрывную мелодию вместе с песней Стены Плача. Они поют — каждая свою партию. Издревле, с самого начала времен, ждали меня здесь, и для полноты мелодии с самого начала не хватало именно моей партии.

Кончилась еще одна жизнь — из тех многих, выпавших на мою долю.

И в этот момент началась новая, совсем иная, со своими правилами, горестями и радостями. Зазвучала новая мелодия — мелодия новой жизни. Знаю, эта мелодия будет не простой, не раз и не два мне будет не хватать дыхания, но я постараюсь пропеть ее до конца так, чтобы не прозвучало ни одной фальшивой ноты.


  1. Передачи иностранных радиостанций на русском языке.

Лицензия

ЗВУЧАНИЕ ТИШИНЫ Copyright © 2007 by Холмянский Э.. All Rights Reserved.

Обратная связь/Список предложенных исправлений

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *