ГЛАВА ВТОРАЯ

machanaim

Вся эта лихорадка подачи совершенно вытеснила из моего поля зрения иврит. Да и не мудрено! До того ли было! Но вот схлынула волна напряжения. Я снова возвращаюсь к жизни. Листаю записи, достаю учебники и кассеты. Как после тяжелой болезни — весь этот пласт жизни словно отодвинулся куда-то далеко-далеко… Но вот проходят считанные дни, и я чувствую, как все возвращается – быстро, с неожиданной силой!

Как изголодавшийся накидывается на еду, так и я, не зная удержу, бросаюсь в океан ивритских слов, корней, идиом. Сидишь часами, вчитываясь, отыскивая какие-то неведомые, еле уловимые связи, мельчайшие оттенки смысла. Все, как омытое весенним дождем — красуется свежими обновленными красками, и возникает удивительное, еще ни разу не испытанное чувство прикосновения к чему-то своему, исконному, нетленному. Вот эти слова читали евреи  сто,  и тысячу, и три тысячи лет назад, читают сегодня и будут читать вечно… Я произношу еврейские слова вслух, и самая музыка звуков успокаивает,  вытесняет из головы все горести.

Вот они эти слова, словно сошедшие с древнего, пожелтевшего пергамента. Я так рад вам, — всем вместе и каждому в отдельности! Для каждого из вас давным-давно заготовлено местечко в моей душе. Приходите же скорей, я соскучился!

Ивритские слова — словно наполненные соком финики, созревшие под тяжелым южным солнцем. Говоришь, и с языка будто стекает мед — неспешный, душистый, сладкий. Каждая капля связана с другой, и сколько в ней, в каждой капле, всего! Воистину, священный язык. Разве не радость каждая встреча с тобой!

И — помчались дни. Каждый день, приходя с работы, сразу отключаюсь от постылого мира невзгод, «с головой» погружаясь в  учение. Уже догнал пропущенное, теперь рвусь дальше, все вперед и вперед… Не даю себе расслабиться и на уроках, стараюсь каждую толику времени использовать до конца. И вижу, доволен мой не щедрый на похвалу учитель.  Словами не выразит, — от него не дождешься, но по улыбке — особой, сдержанной — вижу, догадываюсь. Жизнь вошла в новую и вовсе неплохую колею.

Как-то в декабре во время урока раздается неожиданный стук в дверь. Мы переглядываемся, учебники и кассеты мигом исчезают со стола, на их месте, как по — волшебству появляются чашки с чаем. Лева идет открывать, предварительно закрыв дверь из нашей комнаты. Мы в напряжении ждем. Открывает…

Из прихожей раздается громкий, хорошо знакомый нам голос. Ба! Да это же Вольвовский! А вот и он, собственной персоной, появляется в комнате, энергичным жестом отклоняет Левино предложение присесть, бросает на нас хитрый, заговорщицкий взгляд:

— Нет, нет я только на минутку. Извините, если помешал. У меня для вас короткое сообщение. Да будет вам известно, что скоро исполняется сто лет со времени возрождения иврита как разговорного языка. Возрождение языка это, конечно, не одиночное событие, а скорее процесс, но мы отмечаем столетие с выхода в свет первого тома словаря современного иврита Элиэзера Бен-Иегуды.

Это событие считается отправной точкой, и отмечать его будут широко, во многих странах, и в Израиле, и за границей. И мы, в Москве, тоже решили отпраздновать. По этому поводу мы проводим «Неделю иврита»: каждый день в двух-трех местах будут читаться лекции: лингвистические, исторические, вообще на любую тему, хоть сколько-нибудь связанную с ивритом.

 

1_Volvovsky

Ари Вольвовский

 

Я сейчас ищу желающих прочесть такие лекции. Можно по-русски, а сможете на иврите – совсем замечательно. Ну, есть желающие?

Вольвовский обводит группу испытующим взглядом, пряча улыбку в бороде и усах.

— Вот ты, например, — вонзающим движением пальца указывает на меня.

Захваченный врасплох, я краснею, пожимаю плечами, начинаю мяться.

— Ничего, ничего, мы все поможем, — заражая своим оптимизмом, подбадривает Вольвовский.

«А почему бы, собственно, и нет? — пересиливает смущение задорная мысль. Ну, есть, конечно, риск, но не чрезмерный. Уж, верно, не больше, чем у организаторов…

— Так какую же тему ты берешь?  — не отстает от меня Вольвовский.

— Ну… может, что-нибудь о творчестве Иегуды Галеви? — улыбаюсь я смущенной улыбкой?

— О! Замечательно! — Вольвовский так и подпрыгнул на месте. — У меня, как раз, есть две его книги: «Сефер Кузари» и “Сиониды”.

С благоговением разглаживаю страницы. Новые, в общем-то, книги, недавно изданы, но стихи-то в них восьмисотлетней давности! А я, я — понимаю! Я понимаю этот язык! Это тот самый язык, который мы учим, на котором написаны Пасхальная Агада и “Мегилат Эстер”! Но то — вещи, пожалуй, слегка абстрактные для меня. А тут, когда  знаешь: конкретный человек Иегуда Галеви, жил там-то и там-то, тогда-то и тогда-то, и даже некоторые детали его жизни тебе известны…

Ах, если бы мы сегодня были связаны с другими евреями и понимали друг друга по горизонтали времени так же, как понимаем по вертикали, разделенные глубиной в девять сотен лет! Нет, конечно, я понимаю далеко не все, язык Галеви очень сложен, да и вообще поэтический язык – всегда нечто особое. Какая же это огромная, яркая душа! Сколько любви к своей стране, к своей земле! И до чего же все это до боли актуально для меня, для каждого из нас!

— «Сердце мое на Востоке, а сам я на крайнем Западе» — умри, лучше не скажешь!

Перед началом «Недели иврита» организаторы — Паша Абрамович, Володя Престин и Ари Вольвовский — распространили программку. В программке были указаны темы лекций и адреса, однако без упоминания фамилий лекторов. Так оно будет лучше, решили организаторы, — меньше вероятность неприятных сюрпризов в последний момент. А то, глядишь, схватит милиция лектора по дороге на лекцию и под каким-то предлогом  продержит у себя часа три. Иди потом, жалуйся. Недостаток в такой системе, очевидно, тоже есть — выбирать ведь можно только лекции, но не лекторов.

Первой идет моя лекция на иврите. Волнуюсь страшно! Шутка ли — такая тема, да на иврите! Да еще столько народу пришло послушать! К тому же, это ведь мое первое выступление в кругах «aлии»…

Еще долго после лекции я не могу успокоиться, все возвращаюсь мысленно к этой картине — вот я стою и говорю на иврите, в набитой до предела комнате … и все внимают мне…

Кассета моей второй лекции, уже по-русски, потом еще долго-долго ходила по рукам, пока не исчезла во время какого-то обыска…

«Неделя иврита» прошла с огромным успехом. Никогда еще, кажется, в советской истории не было такого события! Много сотен людей побывало на лекциях, круги разошлись широко-широко. И власти, представьте себе, «скушали»: серьезных инцидентов так и не произошло.

На одном из занятий у Левы с нами приключилась забавная история: в конце урока к нам вдруг ввалилась пестрая компания представителей Нью-Йоркского университета. Они выложили на стол груду всяких бумаг и сообщили, что хотели бы принять у нас экзамен по ивриту.

Слегка растерявшись от неожиданности, мы, тем не менее, решили попробовать свои силы. Экзамен состоял из 106 вопросов, ответы на которые оценивались баллами. Всего можно было набрать 72 балла, а проходной балл был 48. Я набрал 64. Все остальные, включая Леву, тоже прошли. Нам устроили церемонию вручения свидетельств об окончании курса иврита Нью-Йоркского университета — очень симпатичная и полезная бумажка!

Позвонил Арон Гугель:

— Слушай, есть одна женщина, она учила иврит в группе, но заболела и отстала. Сейчас  мечтает догнать свою  группу. Ты не взялся бы позаниматься с ней частным образом?

Предложение застигло меня врасплох.

— Рановато мне еще, нет отработанной методики, а я до смерти не люблю дилетантства.

— Да, брось ты — настаивает Арон. — Твоего уровня ей хватит за глаза!

Да, есть в этом что-то заманчивое, что и говорить,- вдруг получить почетный титул «Учитель иврита»! Звучит неплохо! Впрочем, не только в красивом названии дело. Мучает и жжет меня мысль — вот кинут завтра разрешение, и уеду я. Это, конечно, замечательно, вот только итог моей еврейской жизни в Союзе оказывается «кислым». Выходит я, как потребитель, — только пользовался и брал. Ходил на «дибуры», на пуримшпили, на театральные представления, семинары. А сам-то что дал? Вложил-то что? Вот Лева, скажем, получи он завтра разрешение, с чувством выполненного дела может уехать. Пять лет человек преподавал, воспитал новых учителей — не стыдно людям в глаза смотреть. А я что?

A что, если правда попробовать свои силы в качестве учителя иврита? И как раз хорошо — не группу сразу брать (да и где ее возьмешь — целую группу в марте месяце), а одного только ученика. И опробовать на этом ученике все те идеи, что зародились у меня в процессе учения, всю ту коррекцию Левиной методики, которую я загодя продумал и систематизировал.

Так, может быть, настало уже время попробовать? Надо только честно объяснить ученице, что преподаватель я начинающий, а она, стало быть, выступит в качестве подопытной «морской свинки», на коей будет апробироваться экспериментальная методика.

Ученица согласилась, и мы начали свой эксперимент. Благополучно овладев к этому времени двумя иностранными языками и имея уже, таким образом, изрядный опыт, моя ученица с интересом участвовала в апробации методики. По ходу дела она сама не раз подсказывала мне лучший педагогический прием или объясняла, что именно и почему в моей методике не годится.

Начав в марте 78-го, мы прозанимались довольно неплохо два месяца, потом у нее начались экзамены, занятия прервались и уже не возобновлялись. Вскоре она вышла замуж и исчезла из моего поля зрения. Однако опыта этих двух месяцев оказалось достаточно, чтобы  преподавание группе перестало казаться мне несбыточной мечтой. Вот если, предположим, провести три с половиной оставшихся до сентября месяца в систематической, планомерной подготовке, то, наверное, в сентябре я уже смогу взяться и за целую группу.

Чего стоят наши планы, стало понятно на одном из ближайших уроков: «Слушай, а ты не взялся бы проводить «дибур» в летние месяцы?» — как бы невзначай спросил Лева.

Я обомлел.

– Проводить «дибур»?! Настоящий «дибур»?!

— Ну, да.

— Но ведь «дибур» ведет  Юлик Кошаровский!

— Он больше не хочет.

— Как «больше не хочет», что случилось?!

— Не знаю, говорит, что один человек не может тащить на себе так много.

— Но ведь есть и другие преподаватели. Астронов, например.

— Он получил разрешение. Ты не знал?

— Это замечательно, но есть еще полно учителей! Например… ну, скажем, Городецкий, Абрамович, Вольвовский,  вот еще Лена Фукс из молодых…

— Ты вполне подготовлен.

— Вот уж не уверен…

— Да ты только подумай, какой это шанс для тебя! «Дибур» ведь один на всю Москву!  Это и важно, и почетно – вести  единственный в своем роде «дибур»! А для твоего иврита знаешь как полезно – хочешь не хочешь, а говорить придется, и  много говорить.

— Может, стоит для начала выяснить, что думает по этому поводу Юлик?

— Юлик уже объявил, что так или иначе на все лето уезжает. Так что ты пока начинай, а осенью видно будет.

«Дибур» продолжается! Об этом было сообщено, кажется, всем учителям в Москве. Но на первую встречу явилось всего несколько человек. Что ж, для начала так даже легче. На легком  иврите я медленно произнес несколько тщательно подобранных шуток, над которыми все дружно посмеялись. Атмосфера разрядилась. Вспомнилось, как было на первых «дибурах» у Гугелей —  легко, непринужденно, приятно. Пусть все будут максимально раскованны.

Первый «дибур» прошел успешно. Довольные и радостные, расходимся по домам.

– Пришло мало? — подбадривает меня Лева, — так «дибур» и в лучшие времена летом замирал. Так, ходили отдельное люди. Не удивляйся, это, в порядке вещей.

– Ну, что же, а мы сделаем так, как раньше  никогда не бывало — полноценный «дибур» на все лето, да не раз в две недели, как в сезон, а еженедельно!

— Ну-ну, — скептически хмыкнул Лева. — Желаю успехов!

И полетело время, понеслось вскачь. Неделя проскакивает за неделей, не успеешь оглянуться — уже снова пора идти на «дибур». А сколько времени тратишь на подготовку – чтобы участникам было легко, чтобы все происходящее на «дибуре» казалось им возникающим само собой, спонтанно, плавно вытекающим одно из другого. Чтобы и шутки вовремя, и прибаутки, и темы для разговоров…

Уже после нескольких «дибуров» я начинаю выбиваться из сил. Фантазия моя иссякает, доступный материал на исходе. Поди-ка попробуй каждый раз заново зажечь аудиторию! Однако народу на «дибуре» заметно прибавилось. Появились люди разного уровня — кто-то уже пятнадцать лет учится, а кто-то всего год. У некоторых довольно большой пассивный запас, — такие хорошо понимают, но сами говорить не умеют. Как же сделать так, чтобы всем было интересно?

Прошла еще неделя-другая – и я уже прямо со страхом иду на «дибур», просто как на муку. Ну что я сегодня им расскажу? Хоть тресни — не знаю! И вообще, устал я уже от всей этой клоунады.

Вхожу и вижу: сидит на диване какая-то девушка. На вид явно иностранка. Немножко говорит на иврите, с сильным французским акцентом. Замечательно! Это Наташа Розен, хозяйка нашего «дибура», с кем-то еще из энтузиастов отловили ее в прошлый Шабат на «горке». Спасение! Энтузиазм Наташи очень кстати. Без хорошей хозяйки, без атмосферы гостеприимного дома нет «дибура» — так, скелет один без мяса.

Смотрю, француженка знает язык еще хуже меня! Все понимаю — все до единого слова, несмотря на акцент. К концу рассказа наша  француженка стала путаться, ошибаться, но удалось по ходу дела слепить какую-то смешную историю из того, что она рассказала раньше. Вторая часть дибура вообще прошла на «ура».

Так и повелось. Наташа ходила в Шабат на «горку» и пыталась выудить там интересного иностранца. Лето, как известно, сезон туристский, и Москву посещают многие, так что ей нередко  удавалось скрасить мою горькую долю.

Впрочем, на иностранцев я смотрел тоже не без затаенного страха: возьмут вдруг и заговорят на таком иврите, что я ну просто ничего не пойму! Не переспрашивать же их по-английски! Но как-то везло, большей частью я их все-таки понимал, а если чего-то не понимал, переспрашивал на иврите. А ученикам, посещавшим «дибур», да и учителям, которые стали заглядывать «на огонек», похоже, даже нравилось, что я не разыгрываю из себя всезнайку.

Постепенно я, к собственному удивлению, обнаружил, что стал говорить быстрее и легче, да и других понимать лучше. Не раз и не два я задумывался, не проводить ли встречи раз в две недели, как раньше, но публика настаивала: мол, все так удачно выходит, зачем же что-то менять!

И вот как-то раз, в толчее метро прижало меня к незнакомому человеку, взахлеб читавшему какую-то книгу. В порыве любопытства не удержался, глянул через плечо. Ба, да это же Агата Кристи по-английски! У меня такая книга даже дома есть! Вот тебе и тема, да не одна — просто кладезь, постоянный источник тем, тут их на год хватит!

Вернувшись домой, с порога  в два прыжка подскакиваю к стеллажу, выхватываю томик Агаты Кристи. Нахожу рассказик попроще, быстренько перевожу на иврит… Вот мне и тема на ближайшие два дибура. Это ж надо! Как просто! Как только я раньше не догадался?! Шуток на «дибуре» стало поменьше — темы у Агаты Кристи не из веселеньких. Зато как захватывает! А уж насколько мне легче стало, нет слов.

На одном из «дибуров» подошла ко мне в перерыве молодая женщина Мила Яхонтова и, чуть стесняясь, спросила — нельзя ли ей у меня учиться? Вопрос застал меня врасплох. Обычно такие вопросы задаются известным, популярным учителям, но уж никак не начинающим. Начинающие обычно сами себе учеников ищут. Я как раз собирался к этому приступить.

Без особых околичностей, Мила знакомит меня с семейством Кивинзон, регулярно посещающим «дибур». Они тоже хотят у меня учиться! Дальше — больше. Стало собираться все больше и больше желающих у меня  заниматься, народу набралось сразу на две группы, начала потихоньку сформировываться и третья…

В конце августа народ начал съезжаться в Москву из отпусков. На «дибуре» сделалось многолюдно. Вот-вот сентябрь – скоро должен приехать Юлик. Я слегка нервничаю, ожидая его приезда, – как-то он отреагирует на нашу бурную деятельность? С одной стороны, конечно, здорово: «дибур», как никогда, жил все лето полнокровной жизнью, и публика, похоже, осталась довольна. С другой стороны: кто его знает, что он за человек, этот Юлик. Ясное дело, в лидеры всегда выбиваются люди с амбициями. Как-то он все это воспримет? Может, решит, что я пытаюсь вытеснить его с насиженного места, в его отсутствие отобрать кусок хлеба? Вот уж не хотелось бы начинать активную жизнь в «алие» с подобных конфликтов.

 

2_Yuli & Inna Kosharovsky_1981

Юлий и Инна Кошаровские

 

Звоню ему через пару дней после приезда:

— Шалом, Юлик, говорит Саша Холмянский, с приездом!

— Ой, Саша! Спасибо, спасибо! Наслышан о твоей замечательной работе.

— Ну, не преувеличивай.

— Да, да, мне уже многие рассказывали. Говорят, говорят об этом в Москве, прямо-таки сенсация!

— Ну, спасибо, Юлик. Знаешь, давай, может быть, по этому поводу встретимся, побеседуем, обдумаем, как будем продолжать «дибур», что вообще будет происходить в новом учебном году. Пора уж, кажется, нам познакомиться по-человечески…

Встреча вышла короткая, но полезная необыкновенно. Одна вещь сразу же прояснилась — Юлик отнюдь не чувствует себя задетым, а наоборот, приветствует мое присоединение к первой линии активистов, причем приветствует с таким неподдельным энтузиазмом, что трудно заподозрить его в неискренности.

Как камень с души упал! Куда лучше сотрудничество, чем вражда.

Договорились, что я, уже на постоянной основе, продолжу вести «дибур» для учеников, а Юлик переключится на «дибур» для учителей, который время от времени пытался оживить Улановский.

— А что Улановский? — я спрашиваю.

— Улановский? А ты разве не знаешь? Он же получил разрешение!

— Разрешение? Потрясающе! Вот это действительно сенсация!

Улановский — один из ветеранов отказа, один из самых известных учителей! Близкий друг Анатолия Щаранского, шел свидетелем по его делу. После ареста Щаранского взял на себя одну из его важнейших и опаснейших функций – поддержание связи с иностранными корреспондентами в Москве.

А для меня лично это особая, потрясающая новость. Ведь это мой первый и единственный учитель! Я у него  начинал, у него учился полтора года, и вот, так или иначе, теперь сам стал учителем. И ведь не только язык получил я от Левы Улановского. Весь мир «алии» пришел через него! Мир, чьи события составляют теперь содержание моей жизни, мир, частью которого стал я сам. К нему я обращался за советом, как вести себя с ГБ и милицией, учился общению с иностранцами. Именно Лева впервые познакомил меня с праздниками, с основами еврейской традиции. Его присутствие в моей жизни казалось таким незыблемым! И вот все это обрывается, мгновенно и  навсегда.

Это как неожиданное взросление. Становится вдруг не на кого опереться, не у кого спросить совета, изо всех щелей тянет холодным, до костей пронизывающим ветром. Начинаешь осознавать, что на чем-то в твоей жизни поставлена жирная точка. Целый пласт прожитой жизни исчезает безвозвратно, и начинается новый, совершенно иной период. Подобное наверняка чувствует подросший птенец-слеток, когда родители неожиданно выталкивают его из гнезда. Пора, пора уже научиться летать самому!

В те дни проходит большая встреча московских учителей. Приглашают и новеньких, появившихся за последний год. Я лечу как на крыльях — шутка ли, с такими людьми буду сидеть бок о бок! Обсудить хочется все на свете: появившийся новый учебный материал, следует ли пересмотреть систему преподавания, нет ли у кого лишних учеников или наоборот – недостатка в оных. Тут же и проблема как привлечь новых учеников. Перебивая друг друга, перескакивая с русского на иврит и обратно, наша шумная дискуссия затягивается до ночи. Я сперва сижу скромненько, в уголочке, но вскоре общий пыл захватывает и меня.

После этой учительской встречи я получаю приглашение повидаться  от Володи Престина, одного из самых-самых старых отказников. Одно время Володя активно преподавал иврит, однако главным образом он получил известность как один из лидеров так называемого «культурного движения». К этому движению принадлежал Иосиф Бегун и многие другие. Были к нему, по-видимому, близки и некоторые ведущие учителя иврита: Паша Абрамович, Ари Вольвовский и Витя Фульмахт.

«Через еврейскую культуру – к Израилю», — утверждали энтузиасты этого движения. Люди, познакомившиеся с душой своего народа — своей культурой и историей, языком и религией из чистого источника, с истинным еврейским наследием, а не с тенденциозно искаженным выжимками, поставляемыми советской пропагандой, — станут совсем другими людьми, совсем другими евреями, нежели те, кого мы видим сейчас.

И тогда несравненно больше людей захочет уехать не в «страну неограниченных возможностей», где дороги вымощены золотом, а в Сион, в землю своего народа. И даже те, кто не сможет уехать, или у кого процесс духовного созревания займет годы, — тоже станут другими людьми, с иной системой ценностей, иным кругом общения. Людьми, среди которых будет меньше смешанных браков, чьи дети будут воспитываться как евреи.

А когда вырастет поколение людей, для которых отъезд будет уже не эмиграцией, а возвращением на Родину, – оно самим фактом своего существования окажет столь сильное давление на власти, что те будут вынуждены сами открыть ворота, безо всякой политической борьбы. Тут главное — все время действовать доступными, легальными средствами, чтобы никакой антисоветчиной и не пахло, чтобы не задушили с самого начала, пока еще не успели окрепнуть. Подальше, подальше от диссидентов, от всех, кто хочет переделать советский режим!

Были и оппоненты культурному подходу. Их было не меньше, а может, и побольше, чем сторонников.

— Вот тоже, придумали, решение еврейской проблемы!  Да нет в России будущего ни для каких евреев — ни для тех, кто хочет ассимилироваться, ни для тех, кто хочет жить, как евреи. Нет будущего, и все! Во-первых, евреям вообще опасно здесь жить: любое ухудшение отношений между сверхдержавами, любое международное осложнение скажется на них. Стоит начаться «заморозкам», стеночка, защищающая нас от погромов, вновь истончается. Скольких здесь можно научить и просветить? Сотни людей, тысячи? И это в стране, где половина еврейских браков – смешанные, а евреи ассимилируются и исчезают десятками тысяч  каждый год?!

Да это вообще не решает еврейскую проблему! Власти потому и разрешают культурную деятельность, что не видят в ней угрозы.

И, опять же, если обращаться на Запад — к главам государств, парламентам, мировой общественности, — то нужно сосредоточиться на чем-то одном. А если требовать нескольких вещей сразу, Советы просто выберут ту, которая для них наименее болезненна, припудрят и «продадут» на Запад.

Вот отъезд — вещь реальная. Уехал человек — и больше не простирается над ним рука КГБ. А с культурой что — сегодня разрешат, а завтра — раз… А будем требовать и свободы выезда, и культуры, так власти выезд прикроют, а вместо культуры  предложат эрзац-культуру, и не будет у нас ни того, ни другого.

Принял меня Володя очень радушно. Чтобы избежать подслушивания мы выходим на улицу. Володя говорит медленно, неспешно, тщательно выбирая слова:

— Ты сейчас занял очень и очень заметное положение. От того, как ты будешь вести «дибур» и уроки, от твоего поведения, манеры, стиля зависит сейчас очень многое – зависит, какой стиль выработается у учеников и даже у молодых учителей, как мы будем выглядеть и по отношению к еврейской публике в целом, и по отношению к властям!

В конечном счете, от того, как ты себя будешь держать, в немалой степени зависит, что нам власти разрешат, а  что нет. Главное — не давать им ни малейшего повода к нам придраться! Должна быть жесткая самоцензура — никогда не позволять, чтобы наши встречи или уроки превращались в места критики советского режима.

— Володя, я во многом разделяю вашу концепцию. Я бы сформулировал свою позицию так: мы, евреи, постоянно пытаемся решать чужие проблемы. То ли нам своих дел не хватает, то ли нам это кажется слишком узко, а потому недостаточно высокоморально и благородно – заниматься только своим делами. Но мне лично кажется, что система приоритетов должна быть прямо противоположна — прежде всего, мы, евреи, должны заботиться о своих, о евреях, так же как, прежде всего, я должен заботиться о своей семье, а уж потом обо всех остальных в мире семьях.

Не наша это проблема — изменять советский строй! Как они хотят, так пускай и живут, а мы только хотим отсюда уехать. Это все, что меня интересует по отношению к этой стране, — чтобы только дали нам всем уехать, и поскорее. Я учитель иврита, и отдаю этому свои силы, свое время. Наверное, не нужно объяснять, насколько для меня это важно, насколько я этому предан, но только не в качестве альтернативы отъезду!

В конце беседы Володя припас для меня сюрприз: все так же, не меняя интонации, по-прежнему  серьезно и строго он спрашивает меня:

— У меня с собой есть 20 экземпляров брошюры о еврейских праздниках, по-русски. Вы хотели бы их получить?

Я чуть не подпрыгнул от радости.

— У вас ведь найдется, я думаю, среди кого их распределить,  среди учеников ваших, например? Но только с одним условием: чтобы они не лежали без движения, мертвым грузом. Чтобы они ходили по рукам. Чтобы их читали евреи.

Удалившись в подъезд подальше от нескромных глаз, Володя пересыпает мне 20 толстеньких пачек фотографий. Да, фотографий… Недоступна для советского гражданина копировальная техника. Куда там! Даже в учреждениях и на предприятиях копировальные машины находятся под неусыпным оком ГБ. Попробуй что-нибудь скопировать без разрешения, рискуешь! Вот и фотографируют евреи, и печатают страничку за страничкой – не в лабораторию отдают, дома у себя корпят. А потом носят, передают, еще передают и читают, читают, читают, читают, захлебываясь от восторга, с неослабевающим интересом.

Вот и ходят по Москве брошюрки, листочки, книжечки, сфотографированные или напечатанные на машинке. Тысячи три, наверное, из них, попадает в нужные руки, где-то один процент всего еврейского населения Москвы затрагивает. Много ли это, мало для нелегальной литературы? Судите сами!

Постепенно меня облекают доверием. Передо мной распахиваются  различные потайные двери, ведущие в подпольный мир производства нелегальной литературы. Оказывается, можно не только получить готовую продукцию, но и заказать по потребностям учеников! И выпускается, надо сказать, немало. В основном переводы — с иврита, с английского, статьи о еврейской культуре, истории, рассказы о наиболее значимых исторических событиях и эпохах. Довольно многое посвящено  еврейской традиции, наследию, и прежде всего — теме праздников.

Кроме брошюрок, содержащих переводы и компиляции, выходили и настоящие журналы. Как сейчас помню тот душевный трепет, когда впервые попал мне в руки такой журнал — напечатанный на тончайшей папиросной бумаге, чтобы больше экземпляров пробивала пишущая машинка.

Мой экземпляр был почти нечитаем: бумага была настолько тонкой, что просвечивали буквы следующей страницы, а сами буквы через столько слоев копирки и бумаги вышли размазанными. Лишь проложив лист бумаги между страницами, с трудом удавалось хоть что-нибудь разобрать.

Я переворачиваю страницы, перескакиваю со строчки на строчку, с темы на тему, с главы на главу, даже шелест этих страниц вызывает у меня душевный подъем! Сколько труда было вложено, чтобы собрать этот материал, отредактировать, перепечатать, размножить! И каждый раз безвестные машинистки корпели над кипой листочков, с силой ударяя по клавишам пишущей машинки, стараясь, чтобы последний, пятый экземпляр получился как можно четче…

Я потом много видел таких журналов в разные годы. Некоторые толстые, страниц по двести, другие куда скромнее, на разные темы, в разном стиле. Однако во всех этих журналах была одна общая черта, поразившая с первого раза, — имена редакторов, напечатанные черным по белому на первом листе. Сначала я просто не поверил своим глазам… Боже мой! Так они не скрываются, они прямо вот так, открыто — имя, отчество, фамилия, точный адрес. Да ведь это ж просто приглашение для КГБ или любого погромщика!..

Да-а, для этого требуется немалое мужество — вот так открыть себя всему свету! А впрочем, ведь скрыть это наверное, невозможно. Рано или поздно КГБ дознается – кто редакторы, так уж лучше самому открыть то, что все равно нельзя удержать в секрете. А для читателей это так важно – вот, даже для меня, здесь, сейчас. Возьмешь в руку что-то такое, изданное неофициально — и как обжигает! Так и хочется отдернуть, отбросить от себя подальше! Но вот открываешь первую страницу и … на тебе, черным по белому — Павел Абрамович, Дина Зисерман, Виктор Фульмахт, Александр Большой, Илья Эссас, Владимир Годлин, Миша Нудлер.

И сразу становится не так страшно — если уж редактор не боится, так чего ж мне, читателю, бояться! И можно спокойно читать, не оглядываясь каждую минуту на входную дверь, можно держать дома,  можно дать почитать  друзьям и знакомым.  Здорово, молодцы!

Ну, а раз нечего бояться, давайте почитаем. Вот целая подборка статей, написанных активистами алии. Как они воспринимают происходящее в еврейском мире, свой приход к еврейству, роль и место иврита. Множество статей посвящено возрождению языка. Есть статьи о других еврейских языках, об их взаимных влияниях, об истории еврейских имен, истории евреев в России — своего рода открытый университет.

Только пользоваться  этим университетом, несмотря на жесткую самоцензуру редакторов, все-таки не вполне безопасно, никто не знает, что принесет нам завтрашний день. В России ведь издавна повелось — то волна послаблений, то опять давление, а потом снова дышать становиться полегче. Как начнутся, не дай Бог, репрессии, как пойдут обыски, так и любую переписчицу могут забрать. Говорят, в ГБ хранятся образчики шрифтов всех пишущих машинок, выпущенных когда-либо в Союзе. «Заметут» на обыске машинку, сразу поймут, какие материалы на ней отпечатаны, вот и готовое дело.

После осенних праздников начал функционировать и учительский «дибур» под руководством Юлия Кошаровского. Собирались раз в неделю в субботу вечером, обычно часов в семь, на квартире Некрасовых, неподалеку от синагоги.

Традиционные встречи по субботам «на Горке» около синагоги сделались очень многолюдными. Собирается иной раз человек по сто пятьдесят, а то и по двести. Тут и иностранцы — посланцы разных еврейских общин, приехавшие пообщаться с евреями, посетить отказников;  ученики, которые пришли решить какие-то срочные вопросы с учителями или друг с другом;  новички, ищущие себе учителей; евреи из других городов, приехавшие просто поглазеть или разжиться какой-то литературой.

Постепенно и ко мне стали обращаться люди, да все больше, больше! Кто-то просит совета, как подать документы — нужно найти ему хорошего консультанта. Другой ищет группу в своем районе. Третий болел и отстал, ему нужно догонять. Так в суете пробегает и час, и другой. Но вот уже семь, и учителя постепенно начинают смещаться к началу улицы, завершая по дороге свои дела. И вот мы уже идем, своего рода братство посвященных — на свой, учительский «дибур».

Новое поколение учителей сразу заняло на учительском «дибуре» важнейшее место – мой брат Миша, Юлик Эдельштейн, Дина Зисерман, Наташа Ратнер, Алеша Магарик. Готовились начать преподавать Женя Гуревич и Женя Гречановский. В общей сложности собиралось человек пятнадцать-двадцать, иногда больше.

Довольно быстро наш учительский «дибур» приобрел известность среди еврейских общин. К нам стали приезжать профессиональные лекторы из Америки, Европы, даже из Израиля – те, у кого двойное гражданство. Блестящие лекции, естественно, привлекают новых учителей. В квартире Некрасовых становится тесно. А у нас появляется ощущение, что мы и в самом деле занимаемся чем-то большим, настоящим, и что весь еврейский мир с нами заодно…

Большинство учителей в той или иной мере использует песенный материал. Он так замечательно разнообразит урок, особенно, когда большинство учеников уже начинает клевать носом, так помогает встряхнуться и создать веселую, приподнятую атмосферу на уроке! И к тому же это прекрасный способ запоминать новые слова и выражения.

Но учителя обычно  просто использовали песни, случайно подвернувшиеся им под руку. А мой брат Миша решил взяться за дело всерьез. Собрал огромное количество песен и выделил из них те, которые слушать приятно, а слова в них нужные и незамысловатые.

После немалых усилий Миша раздобыл огласованные тексты этих песен, расположил песни в порядке возрастающей сложности и организовал их переписку с огласовками от руки — тогда у нас еще не было ивритской машинки для размножения. Подготовка первой части песенника заняла более полугода. Зато выйдя в свет, «Широн алеф» был немедленно одобрен и повсеместно принят в учительской среде. Еще через полгода Миша подготовил вторую часть песенника, повышенной сложности, а потом и третью — детских песен. И так, постепенно, Миша взял на себя миссию разрабатывать, составлять и готовить новые курсы. И без малого восемь лет так и не бросал эту лямку!

После урока Лева вышел с нами на улицу, ему нужно было куда-то ехать. Пользуясь возможностью поговорить не в прослушиваемой квартире, задаю ему давно мучивший меня вопрос:

— Лева, я собрал немного денег и хотел бы их пустить на доброе дело. Может, какой-нибудь семье отказников помочь? Ведь, наверное, немало семей находится в тяжелом положении. Я бы рад помочь, да не знаю как! Может, кто-нибудь собирает пожертвования для этой цели? Ведь я сам таких людей не знаю, и не так это просто предложить, а уж тем более принять от постороннего человека.

— О какой сумме идет речь? — спросил Лева задумчиво.

— Сумма очень скромная – половина месячной зарплаты.

— Послушай, что скажу. Такая сумма не решит проблемы для семьи и даже для отдельного человека, но есть другое доброе дело, на которое такие деньги можно использовать. Если бы ты на эти деньги смог съездить в какой-нибудь другой город, скажем, на месяц, чтобы преподавать там иврит, вот это было бы ценно! Кстати, на такую поездку нужно вовсе немного. Всех расходов — только на билеты, а уж там-то тебя примут — счастливы будут принять! Ведь в провинциальных городах почти нет учителей. По всей стране, кроме разве что Москвы или Ленинграда, так, самая малость. А вот желающие как раз есть. Есть желающие ехать в Израиль, а значит, есть желающие учить иврит. Немного, конечно, но есть.

2_mapa

Власти очень настороженно относятся к связям людей из разных городов, особенно провинции с Москвой. Они бы предпочли видеть нас всех разъединенными, забившимися в угол.

Вся эта история с проблемами других городов долго не выходила у меня из головы. Осенью, уже незадолго до Левиного отъезда, я поймал на «Горке» обрывок беседы между ним и двумя молодыми людьми из Черновиц – ничего у нас там нет, ровным счетом ничего, хоть бы какие-нибудь самоучители, учебники!

— А учителя у вас есть?

— Какие учителя?! Так, несколько стариков — преподают что-то знакомым и родственникам, а открыто боятся.

Да уж, действительно! У меня, наконец, сложилась четкая картина. Мы здесь, в Москве, так замкнуты на своих проблемах, что кажется, будто тут и сосредоточены проблемы всего еврейства в целом. Правда, и нам непросто — не хватает  учителей,  пособий, времени, но насколько же хуже обстоит дело в других городах! А ведь три четверти всех советских евреев живет вовсе не в Москве и Ленинграде, а именно там, в глубинке, и все они брошены на произвол судьбы! Никто всерьез этим вопросом не занимается. Есть какие-то одиночные связи, но всерьез за эту проблему никто не берется.

Но ведь так нельзя! Надо, чтобы кто-то сосредоточился, специализировался именно на этом. Пусть он больше ничем не занимается, нужно освободить его от всех московских тягот и забот, чтобы он целиком занимался обучением,  координацией и снабжением литературой провинции. Это же огромная миссия, колоссальная миссия в жизни!
Вот посетил меня как-то необычный турист по имени Джим Беллман.

— Нам чрезвычайно важно, — говорит Джим, — чтобы вы высказались по поводу «неширы». Высказывания еврейских лидеров из Советского Союза имеют гораздо больший вес, чем наши. Ведь что говорят американские евреи? «Наши предки вовремя выехали из России, а предки нынешних советских евреев по тем или иным причинам этого не сделали. Вот и вся разница между нами. Так что же мы сегодня — не дадим им возможность исправить ошибки их предков? И какое мы имеем право, живя сами в Америке, говорить другим евреям: «Нет, не приезжайте к нам в Америку, а поезжайте в Израиль»!

Но мнение еврейских активистов из СССР никто не сможет игнорировать. Вот если бы нам, скажем, удалось взять у вас интервью и записать его на магнитофон, я бы смог размножить его и разослать по всем общинам США. Тогда можно было бы сказать: «Вот, смотрите, что думают по этому поводу еврейские активисты в самом Советском Союзе».

— А как вы собираетесь перевезти эту кассету через границу?

— Я не думаю, что следует этого опасаться. Для КГБ здесь нет ничего интересного. Это сугубо внутриеврейское дело.

— Возможно, но я бы предпочел не поставлять в руки КГБ материалы, даже если на первый взгляд они кажутся нейтральными.

— Вообще говоря, у меня есть канал, попробуем им воспользоваться.

Джим включает магнитофон. Я явственно слышу высказывания Кошаровского, Гречановского, другие знакомые голоса. Что ж, если Кошаровский дал интервью, наверное, это в порядке вещей. У него куда больше опыта, чем у меня.

Джим оказался умелым журналистом. Вопросы задавал точные и толковые, чтобы прояснить мою позицию со всех сторон. Закончив  интервью, он сказал: «А теперь я должен представить вас нашим слушателям». И он отчетливо произнес: «Александр Холмянский, один из лидеров движения учителей иврита в Советском Союзе». Я фыркнул, на том и расстались. И я напрочь забыл об этом эпизоде.

Ушла тема «неширы», а из-под нее острой сжатой пружиной, как будто сдерживаемая давно, выскочила на поверхность тема городов. Когда задумаешься о том, как живут евреи в провинции, охватывает чувство бесконечной щемящей тоски, мрака, одиночества. Всюду в мире евреи устраиваются бок о бок, везде есть еврейские кварталы, районы, общины, идет какая-то общинная жизнь. Плохо ли, хорошо ли, но работают общинные учреждения, синагоги, еврейские школы, где воскресные, а где ежедневные, да пусть хоть классы вечерние. Место, куда сам можешь прийти поучиться, отдать учиться ребенка…

А в СССР — ни тебе общин, ни кварталов, ни школ! Рассеянные, растерянные евреи.

В Москве, Ленинграде худо-бедно есть какая-то еврейская жизнь. А в провинции, где живет три четверти всего нашего еврейства… Вот захотел человек, к примеру, уехать в Израиль. Иврит захотел выучить — куда он пойдет? А может, прямо на соседней улице еще один такой чудак обретается… Так ведь они же не знают друг друга! Просто брошены, честное слово, как больные сироты, полтора миллиона евреев провинции на произвол судьбы, обречены на деградацию, на ассимиляцию, исчезновение… Только вообразить себе, что, может, где-то, в какой-то дыре сидит еврей, такой же, как я, и не знает, куда ему ткнуться! Если я в Москве полгода искал учителя, если мне в Москве столько времени понадобилось на то, чтобы добыть вызов! А каково ему там…

Нет, это просто немыслимо так ничего для них и не сделать! Да, они должны стать нашим главным приоритетом! Нужно наконец-то заняться другими городами. С душой, профессионально, систематически. Создать небольшую группу преданных людей, которые смогут работать скрытно, эффективно, чтобы совершить прорыв. Я готов помогать им, чем только смогу. Я пожалуй, даже, мог бы стать частью этой группы, взять на себя какую-то функцию… Ну, а кто еще? Тут ведь не всякий подойдет, это дело особой важности: и деликатное, и, прямо скажем, опасное. Ясно, что КГБ изо всех сил противится распространению иврита за пределы Москвы или Ленинграда. Предотвратить распространение опасной «болезни», локализовать ее там, где у них полный контроль над ситуацией!

Может быть, еврейская активность в Москве и Ленинграде, в сущности, не так их беспокоит? По крайней мере, в тех масштабах, в которых это имеет место сейчас — еврейскому отделу в КГБ  тоже ведь надо как-то обосновывать перед начальством свое право на существование, имитировать какую-то деятельность…

Да-а, войти в такую группу — все равно, что ходить по лезвию ножа… Постоянно, ежечасно… И в один прекрасный день это вполне может кончиться плохо, очень плохо… Разве что они предпочтут раньше дать разрешение на выезд? Впрочем, рассчитывать на это особенно не приходится. Явственный образ опасности захватывает изнутри. Словно кровь из рассеченной губы, внезапно хлынувшая в рот.

Нет на свете человека, который знал бы, как организовать работу в городах, как найти людей, как научить, откуда взять учебные материалы, как их переслать. Это как новая профессия, целая наука, или, пожалуй, искусство. Необязательно занимать здесь центральную роль, но… Ты сам подумай, разве сможешь ты остаться от всего этого в стороне?!”

И вот как-то раз, на Хануку, в середине декабря 79-го, когда  мы все вместе возвращались с учительского «дибура» на квартире Некрасовых, я, улучив момент, когда Кошаровский шел один, подскочил к нему и шепнул:

— Юлик, слушай, есть важное дело, которое я хотел бы обсудить с тобой, — и, отвечая на его вопросительный взгляд, добавил: — другие города. Мне кажется, они совсем выпали из нашего поля зрения. Понимаешь, что я имею в виду?

Юлик подпрыгнул на месте, развернулся и схватил меня за локоть:

— Замечательно, я тоже об этом подумывал! Превосходная инициатива! Непременно нужно встретиться, и как можно скорее, только пока никому ни слова, договорились?
И вот через несколько дней мы встречаемся с Юликом вдвоем для первичного обсуждения проекта. Когда нормальный человек, живущий в нормальном мире, слышит слово «обсуждаем», он, наверное, представляет себе такую картину: сидят два человека возле журнального столика или склоняются к чертежу и обмениваются мыслями, спорят, беседуют.

Ну, а у нас все это происходит в письменном виде. Не приходится сомневаться, что квартира Юлика прослушивается. И всякий раз, когда обсуждается что-нибудь мало-мальски важное, все существенное только пишется, а вслух – одни междометия и ничего не значащие слова. Стали использовать смешное такое средство для тайнописи — стираемая детская дощечка для рисования. Писать на ней непросто — буквы расплываются, выходят нечетко. Зато — раз, и стер их одним движением. И так прочно вошла дощечка в жизнь активистов-отказников, что без нее уж и беседовать не садятся — все равно как за стол без вилки-ложки.

В идеале мы хотим, чтобы во всех местах, где живут евреи, была воссоздана еврейская жизнь подобно той, которая идет сейчас в Москве или Ленинграде — культурная деятельность, еврейский самиздат, религиозная деятельность, приезды иностранцев — евреев из других стран и общин. Ну, и конечно,- иврит, иврит прежде всего. Иврит должен стать стержнем, позвоночным столбом всей этой деятельности. Через иврит проходит и дорога в Израиль, и дорога к еврейскому наследию, к самосознанию. И властям придраться не так просто: разве изучение языка — антисоветская деятельность? И каждому еврею можно это объяснить, к каждому можно с этим подойти. А что, как не иврит, может объединить лучше всего? Для объединения нужно общее дело и общая цель. Люди, изучая иврит, встречаются каждую неделю, у них появляются общие проблемы, общие цели. Образуется костяк, зародыш общины, уже можно говорить о еврейских праздниках.

Второе — не надо хвататься сразу за многое. Проанализировать сначала уже существующий опыт. Посмотреть, как сейчас осуществляются связи с городами, на каком уровне это происходит. Поговорить с разными учителями, не раскрывая им сути дела. Перенять у них связи или вовлечь их в центральную группу, или найти для них какое-то промежуточное место.

И, наконец, самое на сегодняшний день главное — состав центральной группы. Определить – кто те люди, которые возьмут на себя всю тяжесть выполнения задуманного, весь связанный с этим риск. Кому предстоит претворять наши идеи в жизнь?

— Ну, во-первых это, конечно же, мы сами,- без тени сомнения заявляет Юлик. — Потом Миша, твой брат, а что ты думаешь по поводу Эдельштейна как второго кандидата?

— Эдельштейн — парень серьезный, но больно молодой и чересчур общительный. Ты уверен, что он, при такой общительности, сумеет держать язык за зубами? Ты готов за него поручиться?

— Да, пожалуй…

— Видно, что он очень способен к языкам и всегда душа компании. Может, по его складу ему лучше чем-нибудь открытым заниматься? А, впрочем, я не против. Поговори с ним, он парень незаурядный, найдется и для него дело в городах. Что ж, давай готовить расширенную встречу, недели так через две.

 

4_Edelstein

Юлий Эдельштейн

 

5_Misha & Oksana Kholmyansky

Миша — слева, Оксана — справа, Максим — посередине

 

А через две недели советские войска вторглись в Афганистан, вызвав сильное международное потрясение. Прервались переговоры об ограничении гонки стратегических вооружений. Эпоха разрядки, детанта закончилась в мгновение ока. И мы немедленно поняли, кто будет первой жертвой нового противоборства сверхдержав. Конечно же, евреи. Там, в свободном мире, — Израиль. А тут, за «железным занавесом» — мы, советские евреи. Как всегда в подобных случаях, ГБ получит большую свободу действий. Трудно найти менее подходящее время для начала большого подпольного проекта.

Обсуждение перенесли на февраль. На первую встречу в расширенном составе мы собрались на тайной квартире, где можно было говорить вслух. Обсуждали много и горячо, стараясь ничего не упустить, а по ходу дела сразу и притереться друг к другу. Не так-то просто создать дееспособную группу. Еще вопрос – сможем ли мы прийти к общему мнению по ключевым вопросам… Так или иначе, итог нелегкой, многочасовой дискуссии, похоже, удовлетворил всех.

Во-первых, договорились о равном статусе для всех членов нашей четверки. Руководителя решили не выбирать — вместо этого будет четко определена сфера деятельности каждого и, соответственно, мера возлагаемой на него ответственности. И в рамках своей сферы каждый сам себе начальник. Вместе с тем, все стратегические вопросы решать только коллегиально, на совместных встречах. Причем, желательно каждый раз добиваться полного согласия всей четверки и лишь в самом крайнем случае принимать решение большинством голосов. На регулярных встречах каждый будет докладывать, что сделано, как обстоят дела, какие проблемы, какие выводы, а также обмениваться информацией, относящейся к сфере деятельности других членов четверки.

Сферы деятельности распределились следующим образом: Юлик Кошаровский — координация нашей деятельности с Израилем и еврейскими общинами, организация поставок учебных материалов и магнитофонов из-за границы, бюджетные вопросы и, возможно, летние семинары учителей. Миша берет на себя Ленинград и Прибалтику, причем в Ленинграде в его задачу входит не только взращивание новых учителей, но и пропаганда аудиовизуальных курсов и современных методов преподавания среди уже преподающих учителей.

Юлик Эдельштейн взял на себя заботу о двух ключевых городах  — Минске и Харькове, а в перспективе и всей Белоруссии. Мне же «достался» самый большой кус — весь Юг: Молдавия, южная часть Украины, включая Одессу, а также Кавказ и Средняя Азия. Впрочем, изначально оговаривалось, что степень моей вовлеченности в работу с городами среди всех членов четверки будет наибольшей.

При этом каждый из нас обязывался приложить все усилия к тому, чтобы никоим образом не запускать ту деятельность, которой ранее занимался в Москве. Миша продолжит анализировать все вновь поступающие учебные материалы, адаптировать их к нашим целям и разрабатывать новые. Да при этом не забывать о своей функции главного инженера, то есть ответственного за организацию ремонта всех диапроекторов, магнитофонов и прочего технического инвентаря. Мы с Юликом Эдельштейном по-прежнему должны заниматься в Москве «дибурами», Юлик Кошаровский должен продолжать учительский «дибур» и всю остальную свою многогранную деятельность. Все это в дополнение к преподаванию, к работе…. И, если нам удастся сохранить свою деятельность в Москве в прежнем объеме, то можно надеяться, что у ГБ не будет оснований подозревать, что затевается нечто новое и серьезное.

Между тем я, Миша и Юлик Эдельштейн завершили приготовления к своим первым, пробным поездкам. В апреле мы почти одновременно разъехались. Я поехал совершенно открыто в Тбилиси. Под видом туриста гулял, осматривал достопримечательности. Присматривался. Лишь прямо перед отъездом посетил семью известных отказников – Гольдштейнов.

Я отсутствовал всего две недели, однако вернувшись в Москву, почувствовал резкое изменение обстановки.  Начались неприятности у Городецкого. Опять, как в былые времена: «где работаешь, да почему не говоришь…». Но, в отличие от прежних лет, не отстают. Давление день ото дня только усиливается. Дергают  его, ходят, ходят к нему без конца и даже к его маме зашли. Наконец становится ясно: ГБ хочет, чтобы на время Олимпиады, которая пройдет летом в Москве, Городецкий уехал из города. Он долго сопротивлялся и стоял на своем, пока не понял, что на сей раз его упорство не приведет ни к чему хорошему.

После Городецкого настал черед  Дины Зисерман, потом еще и еще людей стали теребить… Круг испытывающих на себя давление ширился с каждою неделей. Только и слышно: того вызывали, этому угрожали, еще кого-то, еще… Уже большинство наших там поперебывало. И почти всем прямо говорили открытым текстом: «Лучше вам на время Олимпиады убраться из Москвы подобру-поздорову! А нет, — пеняйте на себя.»

Поведение ГБшников на этих беседах заметно изменилось. Появился новый тон — самоуверенный, наглый. Похоже, они получили дополнительные полномочия. А еще опытные люди заметили — нервничают они. Уж, казалось бы, им-то что? А, наверное, и требовать с них стали больше. Беседы эти оставляли после себя тяжелое впечатление. Так или иначе, а своего они добивались. Похоже, что к Олимпиаде Москва практически опустеет. По пальцам можно было пересчитать видных людей, которых не обрабатывали. И одним из тех,  кого не трогали, был я.

Когда обстановка вокруг портится, мрачнеет, особенно дорогими становятся вдруг маленькие радости, отнять которые, кажется, не во власти даже КГБ. Например, день рождения. А у меня в том году не просто день рождения, а юбилей, 30 лет мне 5 июня. В этот день я хочу отключиться ото всех забот, нет меня ни для кого. Мой личный праздник. Я проведу его с семьей, с родными и близкими мне людьми…

Разбудил меня неожиданный телефонный звонок. Вот незадача, даже в день рождения не дают выспаться. Встаю, иду к телефону. Поднимаю трубку – молчание. Странно. И пяти минут не проходит — звонок в дверь. Открываю. На пороге — участковый милиционер и с ним еще какой-то парень в гражданском. Пухленький такой, блондинистый.

— Холмянский Александр Григорьевич? — начинает милиционер требовательным и уверенным тоном.

— Слушаю вас.

— Я участковый милиционер.

— Очень приятно.

— Где вы работаете, Александр Григорьевич?

— Извините, давайте начнем с того, что вы покажете свое удостоверение.

— Какое удостоверение?

— То самое, подтверждающее, что вы участковый милиционер.

— С какой стати я должен вам показывать удостоверение? Это вы обязаны мне предъявить документы! Где ваш паспорт?

— Я непременно покажу вам паспорт, как только смогу убедиться, что вы участковый милиционер

— Так я же в форме!

— Форма, к сожалению, не заменяет документа. Бывали случаи кражи формы.

Нехотя, уже не так уверенно, он достает и показывает удостоверение. Мы немедленно записываем все его данные. И — как подменили его. Уж ни той наглости нет, ни того напора. Есть номер удостоверения – можно пожаловаться. У командира будет предлог свести с ним счеты, а конкурент сможет обойти.

— И все таки, Александр Григорьевич, где вы работаете?

— Я сейчас временно не работаю. Я подал документы на выезд в Израиль. Пока мое дело рассматривают, я не могу поступить на новую работу, ибо тогда рассмотрение начнется сначала. Но я надеюсь, что в ту или иную сторону этот вопрос скоро разрешится.

Милиционер, кажется, впервые слышит подобный довод. То ли его подготовили плохо, то ли им вообще на него плевать.

— Что значит: «подали документы на выезд?»

— Послушайте, если у вас есть какие-то сомнения, вопросы, обратитесь в КГБ  — там вам все разъяснят.

Услышав запретное слово «КГБ», милиционер отпрянул. Обычный советский гражданин никогда не осмелится произнести вслух, всуе это внушающее ужас имя. Уж если нужно упомянуть, говорят как-нибудь уклончиво, вежливо: «комитет, комитетчики». А здесь прямо, грубо: «КГБ»! Звучит прямо как святотатство!

После недолгого замешательства, вперед выходит молчаливый блондин. Не повторяя ошибок милиционера, он сразу вытаскивает удостоверение КГБ. Знаменитую книжицу с щитом и мечом на обложке.

— Моя фамилия Иванов. Я работник Комитета государственной безопасности. У нас к вам большие претензии, Александр Григорьевич. Вам сейчас придется подъехать с нами в отделение милиции и написать объяснение, почему вы не работаете.  Милицейская машина ждет нас у подъезда. Собирайтесь и  спускайтесь вниз. Мы вас ждем.

Одним прыжком я у телефона. Не отключен, работает. Звоню Мише.

— Слушай, у меня тут некоторые неприятности. Я сейчас еду в ГБ, у подъезда уже поджидает машина. Хочу, чтобы ты был в курсе дела, и сообщи, пожалуйста, Кошаровскому и Абрамовичу.

Всегда лучше, чтобы КГБ знал: люди, поддерживающие активный контакт с заграницей, уже в курсе, что тебя увезли.

Спускаемся. Маленькая милицейская машина прямо ломится от милиционеров. Едва находится место для меня. Зачем их так много? Что это вообще за представление? Машина резко дергает  с места, сразу набирает скорость. В считанные минуты мы оказываемся  у отделения милиции. Притормаживаем. Иванов, не останавливаясь, как кутенка, вытряхивает из машины участкового. А меня, разумеется, везут дальше. Машина останавливается у районного отделения КГБ. Ловлю каждое мгновение, чтобы сосредоточиться собраться с мыслями.

Да, подготовились они серьезно. Замах крутой. И момент выбран безупречно — застали меня врасплох. Первая встреча – она ведь ой как важна! Она многое сразу предопределяет. Ах, если бы только знать чего, чего они от меня хотят!

Входим в комнату. За начальственным столом сидит среднего роста немолодой человек. Предлагает мне сесть, тут же сбоку пристраивается Иванов.

— Скажите, пожалуйста, Александр Григорьевич, — едва сдерживая закипающую злобу, цедит начальник, — лидером какой организации вы считаете себя?

От изумления я на мгновение растерялся. Что? Лидером организации? Кажется, ничего более идиотского нельзя было спросить. Да ведь мы взращены на том, чтобы, не дай Бог, ничего никому не показалось организацией! Ведь именно это и шьют всегда всем политическим — антисоветская организация. Назвать самого себя лидером организации, да это же полный абсурд! Нелепость ситуации была столь очевидна, что я невольно расхохотался.

— Я? Лидер организации?! – мной снова овладел приступ хохота.

Оба ГБшника оторопели. Похоже, хохот нечасто бывает слышен в этих стенах. И пусть мой смех, пожалуй, чуточку нервный, все же, благодаря ему, что-то слегка изменилось в их взглядах. Уверенности поубавилось. Может, и правда, нелепо то, что они говорят?

— Нет оснований для веселья, Александр Григорьевич, это тот самый титул, с которым вы вполне согласились. Надеюсь, вы узнаете собственный голос?

Он достает из ящика кассету, вставляет в магнитофон, включает…

О Боже, это ж запись моего интервью с Джимом! Ой, Джим, Джим, садовая голова, что ж ты натворил! Как глупо, нелепо подставил меня! Говорил, ведь я тебе, предупреждал, а ты, как идиот поперся с кассетой прямо в аэропорт! А что, что же там было? А, вот, вот оно то место, где он меня представляет, ну-ка… — “один из лидеров движения учителей иврита в Советском Союзе”… А я? А я ни слова не произнес, только фыркнул в ответ. Ну, ничего. Немножко отлегло. Не так страшно.

— Ну, убедились, Александр Григорьевич? — снова начинает босс, нервно поглядывая на какую-то бумажку на столе.

— В чем убедился-то? Нет здесь слова «организация». Сказано: «движение», а «движение» это вовсе не организация! Но я даже и на это не дал однозначного согласия. Фыркнул только.

А босс по-прежнему сидит, упершись глазами в листочек. Тут только до меня доходит: на листочке-то перевод интервью! Ба, так ты просто не понимаешь по-английски, дружок!

Вот тебе и на! Вот тебе и всесильная организация! Это маленькое открытие весьма приободрило.

— А почему вас вообще интересует проблема “неширы”? Где тут, скажите пожалуйста, таится угроза для государственной безопасности Советского Союза? Это же сугубо еврейская проблема.

— Нас все интересует, Александр Григорьевич, — поднялся со своего места Иванов.

— А, видно, не спешат ваши-то, — снова продолжает босс, — на историческую родину. Все больше это, за океан, за океан. Там, где пожирнее…

Спокойно, спокойно, не распаляться, говорю я себе.

— Свое мнение по поводу проблемы «неширы» я как раз и высказал в интервью. Вы можете с ним еще раз ознакомиться. А я, насколько понимаю, для этого не нужен.

— Нет, нет, Александр Григорьевич, постойте, мы только начинаем нашу с вами беседу, — выскакивает опять Иванов. — Вот вы упомянули в интервью, что в Москве есть около 50 учителей и около 500 учеников иврита. Откуда, скажите пожалуйста, у вас эти данные? Я, например, впервые об этом слышу. От кого вы получаете информацию?

— Это не данные, а всего лишь грубая прикидка. Известно, что в среднем на одного учителя приходится человек десять учеников. Есть несколько десятков учителей. Это вовсе не секрет. Все между собой, как правило, знакомы. Вот и все.

— Вот вы говорите: «несколько десятков учителей, и все между собой знакомы». Но кто-то более важен, кто-то менее важен. У кого-то, скажем, больше учеников, у кого-то меньше. Какая-то система отношений, вероятно, все-таки возникает. Что вам об этом известно?

— Отношения между учителями никоим образом не формализованы. Нет ничего, что походило бы на жесткую структуру, которую вы бы, наверное, определили как организацию. Нет начальников и подчиненных. Есть отношения коллег.

— Вы могли бы привести примеры таких отношений?

— Ну, это, знаете ли, нескромный вопрос.

Атмосфера, между тем, снова стала напряженной. Оба заметно нервничают. Босс выскочил из-за стола и принялся ходить по комнате взад-вперед. Пухловатое лицо Иванова покраснело. Видимо, не выходит у них то, чего от них требуют. Разговор наш, конечно, записывается на магнитофон, а потом начальство прослушает — по головке не погладит.

— Александр Григорьевич, вот вы упомянули здесь, что преподаете иврит. Возникает резонный  вопрос: кто дал вам право на преподавание? У вас что, есть соответствующее разрешение, дипломы?

— Да, у меня есть диплом американского университета. В Москву приезжала группа преподавателей принимать экзамены у желающих, и я сдал экзамен. А что касается разрешения, так это известная проблема. Ведь нет никакого учреждения, которое бы такие разрешения выдавало. Еще никому пока не удалось получить.

— Ну что вы, Александр Григорьевич, у нас в нескольких университетах изучают и преподают иврит!

— Извините, но число учащихся в этих группах очень ограничено, а евреев туда и вовсе не принимают. Да причем здесь вообще университет?! Проблема же не в дипломах, а в разрешениях!

— Александр Григорьевич, давайте говорить начистоту. На вас уже собран серьезный материал. Вы, не имея на то соответствующего разрешения, преподаете иврит. А под видом преподавания занимаетесь разжиганием националистических и эмигрантских настроений.

— Извините, вы что хотите сказать, что нельзя преподавать иврит?

— Что значит «нельзя»? Мы же вам сказали про университеты.

— Скажите, а почему бы вам не открыть городские курсы изучения иврита? Вот существуют курсы по изучению, скажем, английского языка. Вы же не опасаетесь, что изучение английского побудит людей эмигрировать в Соединенные Штаты? А иврит чем хуже? Это что, дискриминация? И за программой на этих курсах вам будет удобней  следить, и за студентами, и за преподавателями.

Начальник снова вскакивает из-за стола, а Иванов делается красным как рак.

— Александр Григорьевич, — захлебывается начальник, — вы активно занимаетесь антисоветской агитацией и пропагандой! Вы клевещете на советский строй, будто бы у нас притесняют еврейскую культуру! Нам все известно о ваших встречах с молодежью — вы и там распространяете свое тлетворное влияние! А вот теперь еще из вашего интервью, которое пытался нелегально переправить через границу известный эмиссар сионизма Джим Беллман, следует, что вы пытаетесь добиться, чтобы все отъезжающие евреи ехали в Израиль. Другими словами, вы стремитесь к военному и экономическому укреплению сионистского агрессора, форпоста мирового империализма, страны, с которой у нас даже нет дипломатических отношений!

Мы следим за вами уже больше года. Все ждем, когда же вы остановитесь, когда одумаетесь. Но ваша наглость не знает границ! Есть пределы нашему терпению. Дорожка, по которой вы идете, приведет вас точно туда же, куда привела Щаранского.

— Извините, может быть, я ошибаюсь, но разве Щаранский арестован за преподавание иврита?

— Александр Григорьевич, еще не поздно, у вас есть еще время. Пока еще есть. Думаете, мы не предупреждали Щаранского? Да если бы он внял нашим советам, сидел бы сейчас спокойно дома, с женой. Она там по нему убивается, а он растрачивает лучшие годы за решеткой.

— Вы меня… Вы меня запугиваете? Я правильно понимаю ваши слова?

— Да, нет, что Вы, Александр Григорьевич, кто вас тут запугивает? Мы вас просто предупреждаем. В ваших же интересах одуматься. С кем вы вообще вздумали сражаться?  С НАМИ?! Решили НАС победить?!

Я скажу, о чем вы сейчас думаете, Александр Григорьевич. Что, мол, я еще отказа-то не получил. Глядишь, не ровен час и уеду. Не сомневайтесь, Александр Григорьевич, отказ вы вскорости получите. Вы с нами надолго, надолго здесь, и я вам очень рекомендую повнимательнее изучить уголовный кодекс, особенно статьи 64, 70, 190. Они имеют к вам самое прямое отношение. Подумайте, подумайте всерьез.

Вдруг что-то перехватило в горле, стало нечем дышать. Все поплыло, поплыло перед глазами, и, еле двигая пересохшими губами, я выдохнул:

— Я… приму во внимание все, что здесь было сказано.

— Что?! И это все, что вы можете нам сказать?

— К сожалению, да.

Беседа закончена. Выхожу в коридор, ко мне тут же подскакивает Иванов.

– Честное слово, я думал, что вы умнее, Александр Григорьевич.

Пожимаю в ответ плечами и выхожу на улицу. Сердце колотится, как после быстрого бега, голова тяжелая, как чугунный котел. Все точно давит, лицо горит, даже ладони — и те потные. Нет, в автобус не полезу, только пешком, пешком надо пройтись, охладиться, развеяться. Может, приду в себя понемножку. Трудно сосредоточиться. Мелькают обрывки мыслей, осколки фраз, крутятся перед глазами сцены и образы. Я — как боксер, пропустивший тяжелый удар. Нужно будет хорошенько проанализировать все, что было там сказано, и как оно было сказано, и как я себя вел.

Это была, конечно, не рядовая беседа. Это была хорошо спланированная и подготовленная акция, серьезная попытка меня сломать. Теперь они  в семь глаз будут за мной наблюдать: как  прихожу в себя после удара, как  веду себя в состоянии стресса, совершаю ли какие-либо необдуманные действия, склонен ли к истерике, появляется ли потребность излить себя в словах?

Смотреть в семь глаз –  в переводе на язык практики означает прослушивать в семь ушей. Это значит – прослушивать постоянно, это значит, что вся квартира будет — или уже — напичкана подслушивающими устройствами.  Боже! Эта простая мысль потрясла до глубины души. Да, да, это несомненно! Именно так они и получают ценнейшую, просто бесценную информацию. Надо навсегда запретить себе мыслить вслух. Сказать самому себе твердо: контролируй свою речь, научись говорить так, чтобы ни словом, ни намеком не раскрыть ничего важного, чувствуй себя всегда, как на сцене, чувствуй себя так, как будто офицер КГБ навсегда поселился в твоей квартире.

На протяжение многих лет отказа я не раз пытался убедить тех или иных активистов в том, что их квартиры с большой вероятностью прослушиваются. И мало в этом преуспевал. Отношение к подслушиванию квартир и телефонов на редкость разнится. Почти никто не сомневался, что телефоны прослушиваются. Итог их прежней, доотказной жизни многих приводит к этому выводу. Прослушивание телефонов сделалось настолько массовым явлением, что информация об этом так или иначе просачивается, становясь достоянием гласности. Кое-кого прослушивают почти открыто, не стесняясь, и нередко во время разговоров по своим домашним телефонам отказники слышат характерные потрескивания и шумы.

Но с прослушиванием квартиры дело обстоит совершенно иначе. Вообразите себе, что даже в своей собственной квартире вы нигде не можете укрыться от всевидящего ока (всеслышащего уха) «Большого Брата», что даже дома нет от них никакого спасу! Примириться с этим психологически очень трудно. Вообразить, что родная «контора» не пожалела ни дорогостоящую аппаратуру, ни целый штат, чтобы прослушивать твою квартиру круглосуточно…

Человеческая природа не может смириться с необходимостью жить, точно в наморднике, с мыслью, что даже интимнейшие беседы между мужем и женой попадают прямехонько в анналы КГБ.  А раз люди не верят и не остерегаются, то прослушивание квартир становится страшным, мощнейшим орудием. При умелом его использовании профессионалы КГБ весьма часто добивались успеха.

Во-первых, это методика прекрасно работает для укрепления мифа о всезнании КГБ. Когда одному из ветеранов отказа, человеку с весьма крепкими нервами, слово в слово передали то, что он нашептывал на ушко своей жене, он был в шоке. Враз рухнуло все, что казалось незыблемым, все, на что он опирался в жизни. Но простая мысль, от которой он годами отмахивался, – что его квартира прослушивается, так и не пришла ему в голову.

Вторая цель, которой добиваются КГБшники, это рассорить активистов, внушить им недоверие друг к другу. Классическая история. Трое активистов, тесно сотрудничающих между собой, собираются на тайную встречу для обсуждения планов. ГБ вызывает всех троих, и каждому, почти дословно, цитирует то, что им было сказано во время встречи. И добавляет несколько нелестных замечаний, якобы сказанных о нем друзьями. Итог очевиден – сплоченная группа попросту перестает существовать и превращается в источник дрязг.

Еще одна вещь, которая становится для меня очень актуальной, – это линия поведения на допросах. Существует ли в принципе такая стратегия поведения, которой следует придерживаться во время допросов? Благодаря которой допрашиваемый становится менее уязвимым?

Было немало людей, которые утверждали, что да. Можно, пожалуй, выделить две основные школы. Первая школа, которая связывается с именем известного диссидента Владимира Альбрехта, утверждает: ключ в том, чтобы самым тщательным образом анализировать задаваемые вам вопросы, сходу отметая все не имеющие отношение к теме, помеченной в повестке и в протоколе допроса. Искушенные следователи КГБ, начиная, казалось бы, с невинных и совершенно нейтральных вопросов, мастерски соскальзывают на другие темы и нередко вовлекают допрашиваемого в беседы о вещах, никак не связанных с темой допроса.

Альбрехт выпустил в самиздате брошюрку «Как быть свидетелем?», которая широко распространилась по еврейскому отказническому миру. Прочитал ее в свое время и я, и надо сказать, она меня очень подбодрила. Как ясно и убедительно в ней показано, что не нужно терять голову, даже если вызывают на допрос. Это не катастрофа. И на допросе можно и нужно и думать, и сопротивляться, и вести себя разумно.

На допросы, однако, вызывают не так уж и часто. Обычно общение с ГБ происходит в виде такого странного неюридического действа, называемого словом «беседа». Но уклониться от  таких «бесед», как правило, не удается. И, насколько я помню, школа Альбрехта рекомендовала ту же методику в случае вынужденной беседы. Эта школа была весьма популярна, и было немало известных фигур, таких, как, например, Паша Абрамович, которые ее поддерживали.

Были и энергичные оппоненты, например, Наташа и Гена Хасины. Их школа рекомендовала во время «бесед» и допросов не  заботиться о логике своих ответов, а стараться просто физически меньше говорить — либо молчать, либо просто отвечать невпопад, либо повторять одни и те же блоки — слова и фразы. Главное, чтобы они не получили от тебя информации. Важно, чтобы им стало ясно — «беседа» с тобой им ничего не дает. Тем больше шансов, что тебя не вызовут в другой раз. И не надо тягаться с профессионалами, каких несомненно немало в КГБ. Это может быть под силу только одиночкам, обладающим особым дарованием, а школа – она на то и школа, чтобы разрабатывать общую, более или менее всем подходящую методику.

Впрочем, как-то Гена и Наташа сказали мне: «В конце концов не менее важно просто вести себя естественно. Если ты чувствуешь, что сам чересчур напрягаешься от своего молчания, или что обстановка слишком уж накаляется, ну, найди способ хоть что-нибудь сказать. Никакую систему не нужно воспринимать как догму.»

После углубленного анализа было решено, что совсем игнорировать предупреждение КГБ было бы неразумно. Следует сделать какой-то жест, дать им понять, что мы «уважаем» их, считаемся с ними. Нужно сделать некий маневр, чтобы не подставлять себя под лобовой удар. Надо изменить форму, отказаться от чего-то второстепенного, сохраняя главное. Может быть, уменьшить темп, нагрузку…. С другой стороны и не переусердствовать, чтобы не создать ненароком у ГБ впечатление, что стоит только шикнуть, и я мигом в кусты! Нужно вести себя солидно, спокойно, сдержанно. Неплохо бы какие-нибудь функции передать другим.

Как раз в эти дни Кошаровскому неожиданно позвонили из Душанбе. Прямо домой, открыто. Звонит Роман Заиров. Просит учителя, срочно. Говорит, группа есть. Ждут. Жаль, конечно, что так открыто связался с Юликом. А все равно поеду. Уже давно собирался в Душанбе, тем более, что теперь этот район на мне. Поеду, познакомлюсь с местом, с людьми, увижу все своими глазами. Может, учебные пособия смогу им привезти. А позволит обстановка, так и преподавать начну. Видимо, и мне лучше на время Олимпиады держаться подальше от Москвы. В сущности, именно этого и требует КГБ. Душанбе, где это? Тысячи четыре километров от Москвы? Настоящий медвежий угол — самое подходящее место. Я начал спешно собираться, чтобы через неделю уже отправиться.

20 июня я покидаю Москву, отправляясь в длинное-предлинное путешествие на все лето почти, на два с половиной месяца. Первая и главная остановка моего маршрута – Душанбе. По прошествии двух недель я обучаю на постоянной основе две группы. Занятия проходят почти каждый день. Понемногу стали продвигаться. Все это в условиях тяжелой одуряющей жары, когда и дышать-то тяжело, а уж мозги и подавно расплавлены. Редкие мои свободные часы заполнены бесконечными встречами, беседами, показами слайдов. Да, не избалована местная публика учителями из Москвы.

Образ жизни еврейской общины Душанбе решительно отличается от всего, что я когда-либо видел в жизни. Во-первых, темп — после стремительного темпа московской жизни местная кажется невероятно замедленной, почти застывшей. Здесь никто никуда не спешит. Время течет полегоньку, будто сгустилось. Будь то изнуряющая жара тому причиной, или, вообще, так принято на Востоке.

Во-вторых, еврейские традиции. Они здесь сильны. Вот приближается суббота. Но здесь суббота – это не просто седьмой день недели. Это Царица Суббота, Шабат. К ее приходу тщательно и с любовью готовятся. Все кругом моют и чистят. В печке пекут специальные лепешки. Готовят стол, как к празднику. Специально одеваются.

Предпраздничная суета окончена. Вся семья Завуровых усаживается за празднично накрытый стол. Рядом с родителями за стол усаживаются шестеро детей. Вот это да! Это тебе не как у европейских евреев: двое детей уже считается большой семьей. Вот они сидят – шестеро, друг подле друга. Это надо видеть! Это — сила! Да, здесь евреи не исчезнут так просто с лица земли. Вот такой, наверное, раньше была и ашкеназская еврейская семья. И впервые, встречая Царицу Субботу, я ощущаю душевный подъем и трепет, единение со многими поколениями евреев, начиная с глубокой древности, для которых Суббота была одним из столпов жизни.

Проходит время, а успехи моих групп в иврите оставляют желать лучшего. Но я не теряю надежды. Ну хотя бы одного – двух подготовить на уровне начинающих учителей. В сплоченной общине, где все друг друга знают, — это как спичка, брошенная в сухостой!

Время уж больно неблагоприятное. Душанбе-то, говорит Илюша Завуров, в двух шагах от границы с Афганистаном. Это как прифронтовой город. Представляешь, как обрадовалась местная ГБ, когда началась война в Афганистане. Власть такую получили – наверное, и не снилось. Евреи чувствуют: лучше затихнуть, переждать. Вот и побаиваются евреи, что постарше. Молодежь, может, и готова была бы, но их одергивают. Никому ведь за решетку не охота.

Наступает середина июля, и мы с Ромой Заировым отправляемся с ознакомительной миссией в Самарканд. Самарканд – мировой центр ислама, известный еще со средних  веков. Со всего мира стекаются потоки туристов полюбоваться на великолепные памятники зодчества. А там, где много иностранцев, не соскучишься и без ГБшников. Но, наверное, не менее важно, что в старом городе находится крупнейший во всем Союзе еврейский квартал, называемый «Махала». Там собрано свыше двадцати тысяч бухарских евреев.

В отличие от Душанбе и от новых районов Самарканда, традицию в Махале соблюдают значительно строже. Есть и религиозные люди. Можно не сомневаться, что ГБ глаз не спускает с квартала. Мы с Ромой, естественно, стараемся держаться от Махалы подальше. Останавливаемся у его родственников в новом городе, а в Махалу прибываем только нанося родственные визиты под видом поиска мне невесты. В родственниках недостатка нет, так что мы переходим от одного застолья к другому. И, между зеленым чаем и фруктами, беседа соскальзывает с темы моей женитьбы на тему еврейского образа жизни; постепенно мы подходим к тому, что хотим обсудить, – изучению иврита.

Но тут мы натыкаемся на непонимание. В отличие от бухарских евреев Душанбе, здесь никто не понимает, как можно просто так учить иврит. Святой язык — это неотъемлемая часть изучения Торы. А так-то что? Национальные соображения, которые вполне имеют вес и в Москве, и в Душанбе, не играют никакой роли для евреев Самарканда.

— Нет, нет – качают они головами.

К тому же, раз это часть программы изучения священных предметов, значит нерелигиозный человек, вроде меня, не может быть полноценным учителем.

С тяжелым сердцем я вылетаю в Ташкент. В Ташкенте у нас есть учитель – Нехемия Розенгауз. На еврейское счастье там, где есть ученики, нет учителя, а там, где есть учитель, нет учеников. В Ташкенте тысяч восемьдесят евреев. Много образованных людей, интеллигенции. Процент евреев примерно такой же, как в Москве. Но в Москве у нас есть еврейская жизнь, а здесь все надо начинать строить с самого начала.

Вот Хема организует мне встречи. Всю неделю я перехожу от одной компании к другой. Спорю, убеждаю, показываю слайды, доказываю, опровергаю. До хрипоты, до беспамятства. Вот если бы два-три хороших ученика появились у Хемы в результате этих бесед. Это было бы уже какое-то начало.

Промелькнула неделя в Ташкенте, и я вылетаю длиннющим рейсом в Одессу. Кажется, только в самолете я могу расслабиться и перевести дух. Летим над пустыней Кызыл-Кум. Тени редких облачков пробегают по земле. Отчетливо видны высокие дюны, барханы. Сдержанные, выжженные, ссохшиеся цвета, но какая игра оттенков! Вдали появляется большая тень. Растет, растет — Каспий. Вот мы уже над морем, какая величественная картина! Только что была пустыня. Море песка. Теперь — море воды. После пейзажей Средней Азии море так ласкает глаз.

Самолет пожирает расстояние, и вот мы уже подлетаем к другому берегу Каспия. Промежуточная посадка в предгорьях Кавказа. Короткий отдых, и мы снова в воздухе. Под нами бесконечной чередой проходят покрытые снегом неприступные вершины Кавказа. Ради одного такого зрелища стоило лететь этим рейсом. Не успеваешь вдоволь насладиться горами, и вот внизу уже Черное море. Надо же – два моря, пустыня и горы за один рейс. Самолет делает последний вираж над морем и заходит на посадку. Мы в Одессе.

Одесса. Само это название рождает целый ворох мыслей, ассоциаций. Необычный город, со своим самобытным фольклором, эпосом. Отсюда вышло море шуток, анекдотов, здесь родилась масса талантов. Город со своей особой традицией. Город, который любят и которым гордятся. Впрочем, наслышаны мы и про одесских воришек, и про одесские склоки. Как-то меня он встретит?

Меня знакомят с кругом еврейской молодежи. В этой группе несомненно выделяется одна девушка, Эда Непомнящая. Эда буквально засыпала меня вопросами об иврите, об Израиле, о жизни в Москве. С таким неподдельным, живейшим интересом ловила каждое слово, у нее так горели глаза, что я почувствовал, что ее энтузиазм невольно предается и мне. Впервые за последние месяцы ко мне возвращается душевный подъем.

 

6_Yehudit Nepomnyashy

Эда Непомнящая

 

Эда привела меня в дом и познакомила с родителями — Меиром (Марком) и Ханой (Жанной). Мне оказали самое сердечное гостеприимство, которое только можно вообразить. Какие милые, достойные люди! Эда, чистая душа. Как у нее сочетается такое горение, такой идеализм с серьезностью, рассудительностью. И это в неполные 18 лет!

Непомнящие, в свою очередь, знакомят меня со своими друзьями. Чуть постарше Эды Шая Гиссер и его мама Элла, совсем молодая еще симпатичная женщина. Да, эти две семьи могут стать ядром серьезной группы. Тихонько, сначала намеками, потом подробнее, не вдаваясь в детали, я дал понять, что существует программа помощи городам, и что я ответственный за Одессу. Обе семьи приняли это с большим воодушевлением. Еще бы, теперь у них появится постоянный контакт с Москвой, с центром. Можно будет договориться об учебе, учебных пособиях, книгах. Ведь всего этого так не хватает. Я постарался, как мог, остудить их пыл. Не спешите, надо все хорошо взвесить. Научиться действовать аккуратно. Наступают нелегкие времена. Никто не знает, что там притаилось за поворотом.

Вскоре обнаружилось: не все у меня так гладко с новой одесской группой — выясняется, что строить потихоньку, исподволь им не по душе.

— Кого мы сможем так обмануть? – возражают они мне. – ГБ нас знает, как облупленных. Им особенно и делать-то нечего в городе: всего-то несколько семей отказников. Что тут можно скрыть? А слухами и сплетнями весь город полнится. Если неумело таиться, мы и скрыть ничего не сможем, и власти только больше разозлим.

Пытаюсь найти компромисс. Может быть, что-то сделаем открыто, а что-то тайно? Не всеведущие они, не всесильные. Зачем же открывать им все? Ну, например, уроки давать открыто. А связи со мной уж никак не стоит рекламировать!

— Почему же нет?

Тяжелый это спор для меня. Тяжелый. Не открою я им всей картины, всей мозаики. Не вправе я. Только маленький кусочек они видят. А если все города так начнут? Даже несколько! Тогда нигде укорениться не сможем. Сметут нас. Уж лучше и не начинать. Но и навязывать свою волю я не могу. Да, и не выйдет из этого ничего!

– Что ж, если вы стремитесь к открытости – пусть будет открытость. Хотя это совсем не то, что мы рекомендуем. И они должны отдавать себе отчет, что наши возможности их защитить — весьма и весьма ограничены.

Осень всегда у нас богата событиями. Одно из самых любимых – это, конечно, конкурс песен, который проводится в подмосковном лесу Овражки. Рассказывают, что традиция собираться где-нибудь на поляне в подмосковном лесу родилась в середине 70-х. Было тогда такое место, которое называли поляна Лунца. Вообще, место было не очень удобное. Ехать нужно было туда на автобусах, мест в них частенько не хватало, так что собиралось самое большее несколько десятков человек. Потом несколько лет был перерыв.

В конце 70-х Вольвовский и Нудлер решили взяться за дело по-новому и всерьез. Обратились к Толе Шварцману, опытному туристу, хорошо знавшему все Подмосковье. Он-то и нашел это лес, Овражки, с большой удобной поляной, недалеко от станции электрички. Обновили поляну осенью 78-го, а весной 79-го первый раз выбрался и я. Собралось человек 60.

Заражая всех неподдельным энтузиазмом, Ари Вольвовский раскатал заранее приготовленные бревна — земля-то холодная, и каждый устроился на бревне. Кажется, это был День независимости Израиля. Вольвовский произнес зажигательную речь, посвященную празднику. А потом все разбились на маленькие группы, поболтать о том о сем, поиграть в бадминтон, просто погулять.

Второй раз я поехал на Лаг ба-Омер. Было уже, наверное, человек 150. Но не дремлет и КГБ. По дороге от станции к поляне раза три встречаешь их машины. А где и без машин стоят группками. И вся поляна окружена. В гражданской одежде, конечно. Кто-то нацепил себе повязку дружинника, кто-то притворяется, что из организации защиты лесов.

Все время пытаются втереться в еврейскую группу. То незаметными замечаниями какими, а то, наоборот, оскорблениями, нападками. Провоцируют, пытаются заставить среагировать, вступить в перепалку. В группе, в которой я стою, провокатор, видимо, попался подготовленный, опытный. Вот кто-то из наших отвечает ему на оскорбление, разговор идет уже на повышенных тонах. Чувствую, нехорошо, распалит профессионал парня, не миновать «суток».

Тут подошел Вольвовский, наклонил голову, послушал минутку и внушительно произнес: «Не надо разговаривать с чужими!» И все, как припечатал! Перестал парень реагировать на провокатора, будто столб он! Как ни пытался тот встрять в разговор, — тщетно!

Надо же, одну только фразу произнес, — и … спас парня. Вот это мастерство!

Овражки быстро приобрели популярность. На каждую встречу людей прибывает все больше и больше. Уже прознали в других городах. Начали появляться и оттуда. Ничего удивительного, — единственное такое место во всей стране, кроме, может, улицы Архипова – «Горки», где можно собираться. Вскоре на встречи начинают прибывать уже сотни.

Как-то раз евреи, прибыв на полянку, обнаружили включенный на полную мощность трактор. Тарахтит, тарахтит, и разговаривать-то невозможно, нечего и говорить про конкурс песен. Тракториста нет. Кто-то из евреев попытался подойти и выключить, ан нет, — не дают ГБшники. Ухмыляются, стоят подле трактора, довольные. Новое оружие против евреев придумали. Так и вправду не отдохнешь. Хоть домой уезжай. А уедешь — прощай, Овражки. Они в другой раз и три трактора пригонят, и десять.

Вдруг Геша, маленькая дочка Бори Чернобыльского, с криком вырвалась от него и помчалась в сторону трактора. Боря – за ней. ГБшники на мгновение растерялись. Секунда, и Боря внутри. Глушит мотор, и, схватив ребенка, — обратно, в гущу евреев. Опомнившись, обозленные ГБшники пытаются схватить его, но воодушевленные героическим поступком евреи окружили Чернобыльского плотным кольцом. Не дают! Всех бы перехватали. Но нет инструкции. Так и отстояли Борю! К сожалению, временно. Отомстили ему ГБшники в конце 81-го. Боря был арестован, осужден на год и отправлен в Сибирь.

Да, Овражки стали очень популярны. Сейчас, осенью 80-го, творится что-то из ряда вон выходящее. Кого ни спросишь, все собираются в будущее воскресенье на конкурс песен. Просто как эпидемия, как горная лавина… С нетерпением ждем воскресенья. Ну и картина! Такое вряд ли когда забудешь. По всему лесу текут, текут ручейки евреев. Чем ближе к поляне, тем больше набирают силу. А вон издалека я вижу что-то черное. Какое-то огромное пятно. Неужели, это все люди?  Ну, это вам не четыре сотни. Тут, наверное, тысячи полторы!

Вся поляна заполнена, кишит людьми. С трудом найдешь место присесть. А новеньких сколько! Первый раз в жизни, наверное встречаются с еврейскими активистами. Впрочем, как послушаешь разговоры, так все больше про отъезд в Америку. Проблема не новая. Ну, что тут мы можем сделать за одну мимолетную встречу?

Сменяют друг друга ансамбли, вот и выступление про праздник Суккот.

Я оглядываюсь вокруг. Сколько народу! Уже, наверное, тысячи две. Последним просто негде стоять. Да-а. Этот конкурс песен войдет в историю. В приподнятом настроении все едут домой. Какую силу мы продемонстрировали! И как это важно именно сейчас, когда выпускают с каждым месяцем все меньше и меньше. Ну, интересно, что-то будет в следующий раз?
А в следующий раз поезд с евреями просто не остановился на станции Овражки. Не остановился он и на следующей станции. А платформы, вплоть до самой кромки, были заполнена солдатами. Даже если открылась бы дверь, — ногу некуда поставить! Те немногие упрямцы, которые выйдя на третьей станции, пытались все же добраться до поляны, наткнулись по дороге еще на одну сплошную цепь солдат… Так задушили Овражки.

ГБ разразилась в Одессе волной преследований. Чуть не каждого еврея, кто имел смелость хоть на йоту высунуть голову, тягают на допросы — многочасовые, изнурительные, пугающие. А на допросах все про остальных активистов выспрашивают.

— Что это вы запираетесь, не хотите про имярек рассказывать? А он про вас не стесняется… Знаете, что он сказал? И зачитывают подслушанные в квартире сведения, искусно сдобренные правдоподобной клеветой.

В конце допросов еще и бумагу требуют подписать с показаниями на других.

– Из кабинета не выйдешь, пока не подпишешь!

Потоком сыплются оскорбления и угрозы. Бывает, и без рукоприкладства не обходится! Даст человек слабинку, подпишет, — и готово дело, документ в руках ГБ. На остальных давление усилится. Но и тому, кто подписал, особо сладко не будет. Сразу берут на заметку: в случае чего надави — и сломается. Идеальный объект для новых допросов.

Начинается серия обысков. Непомнящие, Гиссер, Ко(й)фман, Меш. Повторные обыски. Одесса быстро становится столицей давления и преследований. От безысходности друзья из Одессы начинают звонить непосредственно мне домой. Что ж делать? Мы взялись прикрывать город. Следует еще звонок, и еще! Однажды звонит Эда, ее голос прерывается: «Они стучатся, рвутся в дверь. Скажи, что делать? Открывать? Не открывать?»

Что тут ответишь…

— Спроси, есть ли у них хотя бы ордер на обыск.

— Орут, что взломают дверь, а я одна дома.

Когда слышу вновь и вновь характерный междугородний телефонный звонок, каждый раз вздрагиваю. Жди беды. Через несколько дней Эда звонит снова: «Шаю забрали, 15 суток дали. Уже заставляют его таскать цемент, а него позвоночник не в порядке.» Звери, мучают парня беззащитного! Как бы провокацию еще не учинили.

Хватаю такси и мчусь к Хасиным. Гена и Наташа известные отказники. Гена — один из виднейших учителей в Москве. А Наташа взяла на себя ответственность за помощь узникам Сиона. Через нее идет информация об их состоянии, их просьбы. Через нее переправляются вещи, одежда, медикаменты. Она ведает и ссыльными. Фактически, у нее целая большая группа, занимающаяся практической помощью узникам.

В дополнение ко всему этому Гена и Наташа всегда пытаются помочь полезным советом, если кто-то попадал в беду. Я рассказываю им о положении дел в Одессе.

– Не надо паниковать, — говорит Наташа, — мы сообщим иностранным корреспондентам. Держи нас в курсе.

Гена без промедления едет к Александру Яковлевичу Лернеру. Профессор Лернер приобрел большую известность на Западе в связи с делом Щаранского, когда он подвергался нападкам в советской прессе.

Наши отчаянные усилия привели к успеху, хоть и небольшому. По крайней мере, Шаю больше не заставляют таскать цемент.

А в Москве, между тем, началось сильное давление на семью Некрасовых, — власти вознамерились закрыть учительский «дибур».  Но… «дибур» не побоялась приютить Дина Зисерман. Какая сила духа в этой миниатюрной, изящной молодой женщине!

Лицензия

ЗВУЧАНИЕ ТИШИНЫ Copyright © 2007 by machanaim. All Rights Reserved.

Обратная связь/Список предложенных исправлений

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *