ГЛАВА ПЕРВАЯ

machanaim

Я вглядываюсь в толщу времени… Из глубины возникает цепь событий, столь удивительно переплетенных и причудливо связанных… И кажется, выпало на мою долю прожить не одну жизнь, как обычно бывает, а несколько  разных – будто предназначенных для совершенно разных людей, отличающихся эмоциями и темпераментом, интересами и устремлениями. Однако еще с ранней юности, задолго до того как  человек задумывается о смысле жизни, у меня возникла уверенность в том, что все, происходящее со мной, — не случайно, служит какой-то цели, куда-то ведет и, вероятно, чему-то учит. В этом сокрыта тайна – удивительная, манящая.

Моя первая жизнь началась в 1950 году, когда я родился в Москве в дружной семье Холмянских. Мне дали нейтральное имя «Александр». Семья наша была чуть похожа на многие другие российские интеллигентные еврейские семьи той поры. Еврейские традиции  уже мало кто соблюдал, но основной круг общения составляли евреи.

 

In Childhood with the family

С родителями и старшим братом Мишей

 

Родители всегда готовы сделать все возможное, чтобы оградить детей от горестей, продлить им счастливое детство. Успеют, успеют они узнать горести… Наверное, главная из этих горестей – то, что мы евреи. И скрыли родители это от меня, и не ведал я об этом вовсе.

В старшую группу детского сада я ходил на 3-ю Тверскую-Ямскую в центре Москвы. Не знаю, что сейчас дети слышат в детском саду о евреях, но я тогда наслышан был немало. Кто такие евреи, я, конечно, не знал, но знал, что евреем быть очень стыдно. Они очень плохие какие-то, жуткие, где-то внизу там копошатся, жадные. Вот про какого-то мальчика в другой группе узнали, что он еврей, или сам сознался, или родители других детей вызнали — ну, все, как будто стал прокаженным. Еще дети говорят друг другу: «Не жидись», — не будь жадным, значит, не будь, как жид. Ну и я в перепалке, естественно, так же отвечал другим детям.

Так я и рос в счастливом неведении. И чем старше я становился, тем труднее, наверное, родителям было скрывать от меня позорную тайну. Быть может, они искали способ, чтобы открыть мне глаза умно и тактично, не травмируя ребенка, но… однажды вечером раздался звонок в дверь.

— Кто там?

— Переписчик — перепись населения.

Входит женщина с анкетами. Задает обычные вопросы: состав семьи, адрес, семейное положение. И я тут же — кручусь на кухне.

— Национальность?

— Евреи.

Я возмутился:

— Как евреи? Кто евреи? Мы евреи? Мы же, как все, значит, русские. Нет, вы, если хотите, пожалуйста, но я-то точно русский.

Переписчица выжидательно, и даже с некоторым сочувствием смотрит.

— Пишите, пишите: “евреи”, он не понимает,-  говорит мама.

Переписчица уходит, и я даю волю своим чувствам.

«Ну, вы, я не знаю, как хотите, а я-то что? Что я-то плохого сделал?» — захлебываюсь я в слезах отчаяния. Со мной ведут разговоры и мама, и папа, и Миша — мой старший брат. Но я отказываюсь успокоиться, отказываюсь принять. Вырываюсь, убегаю в другую комнату и долго-долго там сижу. Детский ум лихорадочно ищет выход. Но вот мелькает спасительная мысль. Со слабой надеждой я возвращаюсь: “А если мы с вами окажемся на разных сторонах разводного моста? Мост разведут, но я все равно останусь евреем?”

Я почувствовал себя низким, презренным, ущербным. И уж не ответишь, как прежде, в перепалке, и все время присматриваюсь к другим детям: они уже знают? Им уже известно? Открылась тайна? Как безумно хочется быть со всеми, быть таким, как все!

Проходят годы. Классе в пятом мне уже нравится, что я, вроде, не такой, как все, что я какой-то иной, особенный. Есть в этом что-то романтичное, завораживающее, таинственное, неуловимое. Может быть, я вижу вещи в каком-то особом ракурсе, вижу в них стороны почему-то недоступные другим… Может, в том, что я – «белая ворона», не только недостатки?  Может, есть и преимущества? Об этом стоит поразмыслить.

Наверное, и у наций, как у людей, – у одного человека одни способности, у другого другие. Вот евреи – они очень способны к наукам, например. Это объективный факт. А в спорте евреев меньше. В чем-то сильнее другие народы. Наверное, в газетах такой подход назвали бы расизмом. А почему, собственно, нужно ожидать, что все народы одинаковы? Никто ведь не ожидает, что все люди одинаковые. В седьмом классе у меня появилась тетрадочка. Я  вписываю туда евреев, прославившихся в разных науках и искусствах. Интересное, надо сказать, занятие. Что получится, если с другими народами сравнить? Впечатляет.

Родителей не устраивает уровень преподавания математики в нашей школе. Нанимают мне частного учителя. И весь восьмой класс я корплю. И вот, какая удача! Меня приняли в самую престижную математическую школу. Я счастлив! Попаду в новый мир — с лучшими из лучших – и по способностям, и по мотивации. Там должно быть жутко интересно. Только выдержу ли я?

Наступает 1 сентября. С трепетом, смешанным с надеждой, я прихожу в свой класс. Класс заполняется. Мы смотрим друг на друга. Со всех сторон я вижу лица – такие же еврейские типажи, как я. Боже, сколько их! Больше половины класса, наверное! Ведь мы никогда, никогда не бывали вместе в таком количестве. И прежде неизведанное острое чувство «опьянения» охватывает меня. Где-то в других странах, говорят, есть еврейские кварталы, общины, школы… Люди общаются с себе подобными сколько душе угодно. А у нас?

Входит учитель и по классному журналу выкликает учеников. А я кручусь изо всех сил, пытаясь увидеть, какая физиономия  соответствует каждой из этих явно еврейский фамилий. Боже, как приятно быть среди своих! Всегда бы так. Словно где-то внутри отпускает заведенная пружина, и чувство эйфории захлестывает меня.

Какая удивительно открытая атмосфера! Как легко общаются учителя с учениками. И все можно обсуждать довольно свободно. И о том, что в газетах пишут, и том, что можно прочесть между строк. И я начинаю принимать участие в острых дискуссиях. А как эти дискуссии ведутся, какая изысканная игра ума! Какое здесь разнообразие талантов и интересов! На той же перемене ты услышишь и дискуссию о математике, и об истории, и о музыке, и о литературе.

Вновь и вновь мы обсуждаем еврейские проблемы. Почему нас так много в классе? Ну, скажем, из-за особых талантов к математике. Но почему евреев так много было среди коммунистов, которые делали революцию? И сейчас во всем мире, где бы ни происходили волнения, куда ни плюнь – и во Франции, и в Латинской Америке, – полно евреев. Что им неймется? Что не сидится спокойно? Что их будоражит и толкает?

И вообще, как нам удалось выжить? Есть ли  еще, народ, кого бы так мучили, преследовали, травили? И за что нас так не любят? Ну, за что, скажите, пожалуйста?  Мы, что, хуже других, такие в нас отвратительные черты? Ну, есть немало, но, наверное, и у других народов не меньше. Нет, здесь что-то иное сокрыто. Мы просто не такие, как они все. И они, конечно, между собой разнятся, но мы отличаемся от них всех, мы особенные. Несем на себе некую уникальность, печать особую. А тех, кто не похож на других, всегда и травят.

Вдруг пронзает щемящая мысль, мечта, образ мимолетный. Сначала сжато, стиснуто, сдавлено, потом словно вырывается, расправляется – ох, уехать бы, уехать в вольные страны, где не должен ты опасаться каждую минуту обыска и писать можешь, что хочешь, и говорить! И, как будто на мгновение, вообразил я себя там, за кордоном, за занавесом этим “железным”. Сразу возникло легкое, сладостное чувство раскрепощения, освобождения, как легко дышится, глубоко, свободно! И словно что-то переменилось во мне, это новое ощущение уже не покидает меня, оно поселилось где-то в глубине, как некое умудряющее, новое тайное знание. Я вдруг осознал: вольно или невольно – решение принято! Фу ты, какое решение? Какая эмиграция?

Но снова затарахтели газеты про Израиль – «происки сионизма, агрессивная политика, отводят воды Иордана на свою территорию…» И вот я сижу снова за географическим атласом. Вот карта Палестины, Израиль. Малюсенький клочок земли. На обычной карте и не виден, помечен цифрой со сноской, а здесь, в советском атласе, вообще в границах 48-го года, конечно же! И вот я шарю по карте. Боже, да есть ли здесь хоть кусочек, который не простреливался бы со всех сторон, хоть маленький, хоть один? Беэр-Шева, разве что. И как же они там живут? Мужественные, должно быть, люди!

Ну, а я? Побегу в Америку? Искать уюта и покоя? Верно, однако, говорят антисемиты: ”Там, где еврею хорошо, там ему и родина”. Вот она моя маленькая страна, но это еврейская страна, страна-малютка, но только здесь евреи – хозяева своей судьбы. И только здесь дом евреев. А значит, и мой дом.

А газеты вопят все истошнее. До Шестидневной войны осталось полтора месяца. Эта всемирная ненависть, давление передаются и нам. Хоть уже на носу выпускные экзамены, все чаще возникают споры уже не о еврействе вообще, а конкретно об Израиле. Уже не в силах сдерживаться, я тихонечко говорю своим ближайшим друзьям – я мечтаю уехать в Израиль.

– Уехать?

Увы! Тут мы, кажется, не понимаем друг друга. Я, похоже, сморозил глупость. Ловлю на себе иронический взгляд. Да как же это возможно — уехать?

– Нет, ребята, я не знаю, что и как, но если бы представилась малейшая возможность, я бы уехал.

– Ну, хорошо, но почему в Израиль, почему тебе не нравится, скажем, Америка?

– Да, чужая она — Америка, при чем здесь Америка? Я хочу каждый день, идя по улице, видеть такие вот лица, вроде твоего, и твоего. Мне это приятно, мне это почему-то чертовски приятно. Другое ощущение. Ты меня понимаешь?

В ответ осторожная улыбка.

– И еще важно, чему ты посвятишь свою жизнь. Вот ты каждый день идешь на работу. Кто пожинает плоды твоего труда, каков будет итог всей твоей жизни? Знаешь, мне не все равно. Я не хочу укреплять своим трудом «самое справедливое» государство. Но и «дядю Сэма» не хочу укреплять, чужой он мне.

Нет, не убедить мне друзей за месяц до Шестидневной войны. Никто из нас не ведает, что уже через несколько лет именно семьи учеников из нашей Второй школы одними из первых начнут подавать документы на выезд в Израиль, и назовут нашу школу рассадником сионизма, и разгонят. Останутся лишь название да здание, как бледное подобие былого величия.

И вот время выпускных экзаменов, итог всей школьной жизни. Целый месяц адского напряжения, волнения, чуть не каторжного труда. Один светлый день в июне – пятое число, день моего рождения. В этот день мне семнадцать! Расцвет юности. Но в таком возрасте, наверное, уж стыдно ждать подарков.

Подарок, однако, я получил полновесный, хотя и неожиданный. Уже с утра с остервенением завопило радио: варварская израильская агрессия, вероломное нападение, агрессор несет тяжелые потери, египтяне сбили множество израильских самолетов. Все прогрессивное человечество гневно осуждает Израиль. Надо слышать этот непередаваемый тон, в котором ненависть замешана на спеси и наглости!

К обеду тон сообщений советского радио становится еще истеричнее. Сбиты десятки израильских самолетов, цвет авиации разгромлен. Может, попробовать поймать иностранные радиопередачи по-русски? Я бегу к приемнику. “У-уу”, сплошной вой. Внезапно ввели полное глушение. Ничего не слышно, ух, как жалко. Как бы узнать, что же все-таки происходит? Впрочем, погоди. Зачем они ввели глушение? Наверное, чтобы не слышали, что говорит другая сторона. Может быть, не все так отчаянно плохо? Только вечером с помощью специального приемника удается пробиться через глушение.

Передача «Голоса Израиля» по-русски. Боже, какое счастье, невероятное счастье, вот это действительно подарок ко дню рождения – наши разбили всю авиацию противника молниеносным потрясающим ударом. Да, есть потери, но это, конечно, полная беспрецедентная победа в воздухе. Нет, кажется, этой ночью не уснуть! Ах, если бы я был там вместе с ними!

И вот, наконец, ПОБЕДА, полная, потрясающая победа!!! В наших руках Иерусалим, древние территории еврейских царств. Боже, это же надо дожить до такого чуда! А почему, собственно, нас обвиняют в агрессии?  Разве не Египет нарушил международные обязательства? А как же египетские войска попали в Газу? А сирийский обстрел нашей территории? Это ли не агрессия? А, наконец, блокада Тиранского пролива и нашего порта Эйлат? Неужели и это не агрессия? Ну что бы сказала, например, Англия, если бы блокировали порт Ливерпуль? А Франция – Марсель, а Россия, скажем, Новороссийск? Что? Высказали бы сожаление, упреки? Скорее всего, силой оружия отражали бы агрессию. Слава Богу, что мы дожили до времени, когда евреи в состоянии постоять за себя, когда евреи сильны.

Потрясение от этой простой мысли и шок от блистательной победы поразил весь еврейский мир и перевернул еврейство России. Люди стали смотреть друг на друга другими глазами. Огромные пласты населения, которые и думать не смели ни об Израиле, ни о еврействе, вдруг сдвинулись и, презренные и ошельмованные, почувствовали – да, у нас тоже государство, это не абстракция, не номер на карте. И есть надежда! И это здорово – быть евреем!

Синагога в Москве осталась только одна — в центре города на улице Архипова, остальные, кроме маленькой в Марьиной Роще, власти позакрывали. Я не раз здесь бывал в обычные дни – неширокая улочка метров в 500 довольно круто поднимается вверх, оттого все ее именуют «Горка». Обычная, ничем не примечательная, заштатная улица.

А сейчас… Я еще не успел выйти из метро, как вижу: характерные еврейские физиономии со всех сторон ручейками стекаются на улицу Архипова. Подхожу. Вот это зрелище: вся улица заполонена людьми, отсюда, снизу, кажется, что это сплошная масса, человеческое море. Здесь, наверное, десятки тысяч человек, в основном молодежь. Проникаю в толпу. Народ играет, поет, веселится. К синагоге не пробраться. Вижу только, как один поток людей медленно проникает внутрь, в синагогу, а другой так же медленно выплескивается обратно на улицу. Евреи пришли праздновать национальный праздник. Пятьдесят лет советской власти не вытравили до конца чувство принадлежности к своему народу. Всколыхнула нас всех Шестидневная война, и мы снова тут!

Но кончается праздник — и вновь к постылым будням. Я замыкаюсь в себе, на учебе, а Израиль, еврейство и все, что с этим связано, постепенно отодвигается, закрывается покровами и прячется в мой внутренний мир. Да, это часть моей души, я храню это бережно, глубоко. Часть сокровенной мечты, которую я спрятал от всех, чтобы не запачкало ее неверие и мелкая суетность жизни…

Так проходят три года. И вот лето 70-го приносит сенсацию – как смерч, как ураган: в знак протеста против невозможности выезда в Израиль группа молодых евреев пыталась угнать самолет! Возможно, улететь за границу, вырваться из лап советской власти! Они арестованы, двоим грозит смертная казнь! Напряженно следим за развитием событий. Снова бешеная кампания в прессе: евреев – ведущих деятелей культуры — заставляют выступать по телевидению с осуждением… А в мире ширится компания солидарности, давления. Неужели казнят? Что может остановить их, какая сила?

Но вдруг, о чудо! Правитель Испании генерал Франко отменяет смертные приговоры баскским террористам. Нет, Советы не могут себе позволить выглядеть кровожаднее Франко. Наши спасены! Победа! Но и это не все. Тысячи людей затопляют ОВИРы (Отдел Виз и Разрешений). В Прибалтике, Молдавии, в Западной Украине, в Грузии – мы тоже хотим уехать, да, мы евреи хотим уехать в Израиль: в нашу страну! И… еще одно чудо, невероятно! Какие специалисты – советологи, политологи, наблюдатели могли это предсказать? Раскрываются тяжелые ворота Советского Союза.

Поток евреев, все расширяясь, устремился в Израиль. Еще три года тому назад умные приятели посмеивались над моими мечтаниями об отъезде, а вот – свершилось! Сверхдержава, презирающая всех и вся, где слово «эмиграция» всегда была ругательным, означая нечто аморальное, своего рода предательство, – эта страна вдруг раскрыла двери. Для того чтобы понять масштабы этого чуда, нужно было очень хотеть уехать раньше, без конца утыкаться в «железный занавес» и почувствовать его равнодушную тупую мощь.

Что же заставило этого гиганта, бесчеловечного монстра поступить вопреки собственным интересам? Да, открылись, открылись ворота! И, может быть, моя мечта теперь не так уж несбыточна? Может быть, пришло время попробовать?

Но нет, на пути к алие в нашей семье проблем невпроворот. Самая страшная – секретность. Это гениальное изобретение КГБ: засекретить все, что только возможно, все, что имеет малейшее отношение к наукоемкой технике. Какую колоссальную власть это дает над людьми! Уехать они не могут, встречи с иностранцами регламентированы. А если за границу их посылают, так они должны отчеты КГБ потом строчить. И каждый раз, когда расписываешься за какой-то секретный документ, так и чувствуешь, как сползаешь все глубже и глубже в их объятия. И масса людей, которые на самом-то деле ничем секретным не занимаются, формально обязательно имеют какие-нибудь допуски, формы. А уж кто там будет решать, знаешь ты на самом деле секреты или нет… Произвол!

Так и мама с папой. По сути дела ни с какими секретами они не связаны, а поди-ка докажи!.. Ну, и с Мишей все не очень просто. Он как раз работает в замечательном месте, с крупными учеными, где еще такое найдешь. И семья его жены Оксаны – не хотят они ехать.

Что мне остается, одному ехать? Со всеми проститься? А увижу ли их когда? И смогу ли быстро найти друзей в Израиле? Рассчитывать легкомысленно. Кто его знает… Скорее всего, у людей там совсем другая ментальность. Они выросли в иной среде, у них свои, возможно, непонятные нам проблемы, да и наши проблемы вряд ли им легко понять. Одно дело – страна в целом заинтересована в алие, а другое – ее  каждый конкретный житель. Как он к тебе  отнесется?

Какой же выход? Надо приехать хорошо подготовленным. Приобрести хорошую специальность, основательно выучить английский, может быть, защитить диссертацию, жениться. Быстро все это не произойдет. Нужно набраться терпения.

Прошли еще полтора года. Мне удается поступить на работу, кажется, в наименее секретное учреждение: Научно-исследовательский институт счетного машиностроения (НИИСчетмаш), к тому же в один из самых престижных отделов. И я с головой ухожу в работу. Научиться, научиться, стать на ноги, стать хорошим специалистом!

Теоретическая часть мне дается довольно легко, а вот практическая – не очень, а здесь то и дело инженер работает вместо техника, а то и вместо монтажника. Ну и пусть, надо научиться быть независимым ни от кого. Это мне так пригодится потом в Израиле.

Постепенно осваиваюсь все лучше и лучше. Тарасевич, начальник отдела, начинает приглашать меня на престижные совещания к директору. Но все это не настоящее продвижение, а так, игра в кошки-мышки, где без стеснения выставлено ограждение, дальше которого меня не пустят. Мои попытки поступить в аспирантуру блокируются.

На работе меня начинают эксплуатировать все больше и больше. А обстановка становится все противней и противней. Всем очевидно, что в нашем отделе есть стукач – Андрей Федорович Нагорный, бывший военный. То и дело вкатывается в комнату и начинает провоцировать. Начинает с невинных вроде вопросов. А потом про внешнюю политику что-нибудь раз, ввернет. Вот у них там, на Западе плохо, на загнивающем. Опять же едут туда какие-то отщепенцы, – и зырк на тебя во все глаза: как реагируешь. Только мелькнет у тебя протест какой в глазах, глядишь, сразу и отчетик в КГБ – неблагонадежный. Так что держи ухо востро.

В НИИСчетмаше мне становится дышать все труднее. Уже три года я работаю. Вышел на приличный профессиональный уровень. Но это меня никуда не приближает. А куда деться – разработчики вычислительной техники везде секретны-пересекретны. НИИСчетмаш, может быть, самая тихая заводь в этом смысле.

Но и в нашей конторе существуют проблемы секретности. «Третью форму» секретности я когда-то подписал, ее чуть не каждая уборщица имеет, это вроде права доступа в помещение. А тут на меня начали всерьез давить: подпиши «вторую»! Мы не можем тебя нормально использовать на работе. В командировки ездить не можешь, секретные отчеты брать не можешь, а раз так – какой же ты старший инженер. И почему, собственно все подписывают, а ты — нет? И смотрят так хитренько — уж не в Израиль ли ты намылился, жидовская морда? И совсем становится мне нестерпимо на работе.

А люди, между тем, живут какой-то жизнью. Вот иногда удается подслушать по радио. Уже и иврит где-то существует в Москве. Это ж надо! Настоящий разговорный иврит. Какая-то культурная жизнь, встречаются люди. Целый мир, наверное, у них, у активистов. А я словно в какой-то пустыне… Все постыло, время утекает бессмысленно, в никуда….

И вот я чувствую, как окончательно созрела, отвердела внутри меня решимость… Хватит! Ждать больше нечего. Я уже приобрел специальность, выучил английский. Хочу теперь к своим, истосковалась душа моя – пора учить иврит, познакомиться с еврейскими кругами. К своим, к своим!

Но как на них выйти, скажите на милость? «Голос Израиля», разумеется, не передает никаких координат учителей иврита. Эх, как живут евреи на загнивающем Западе! Хочешь жить среди евреев – живешь в общине, здесь тебе и иврит, и все на свете. Хочешь в Израиль — купил билет и полетел. А тут попробуй… – в синагогу не пойдешь – там все «под гебэшным колпаком».

И вот, наконец открылся след учителя иврита. Это ни кто иной, как мой товарищ по школе Лева Улановский.

И вот я начинаю потихонечку входить в новую жизнь. Урок – это кульминация недели. Урок длинный, интенсивный, утомительный, по договоренности три, а фактически иногда до четырех часов растягивается с небольшим перерывом на чай. Лучше бы, конечно, два раза в неделю заниматься, а то и три, но при московских расстояниях это нереально. Нет, ничего, успеваю. В начинающей группе учеников семь-восемь, но гениев в нашей группе нет. Это, к сожалению, не Вторая школа. Постепенно кто-то уходит из-за высокого темпа, кто-то просто передумал, на работе неприятности из-за этого бывают, таким образом, группа постепенно уменьшается. Месяца через три-четыре остается человек пять. Это более или менее нормальный состав.

На Левину методику, я смотрел слегка критически, примеряя на себя: а как бы я сам это сделал. Не то чтобы я собирался стать учителем иврита, но сам механизм обучения, таинство научения неизменно увлекали меня.

А учусь я с радостным воодушевлением – каждый раз жду не дождусь  урока. Всю мою жизнь осветила учеба. Такое домашнее, интимное ощущение, будто прикасаешься к чему-то родному и входишь в свой мир, в свой круг. Наконец-то, я на месте после стольких лет духовной чужбины. И, кажется, не чувствую себя я больше «белой вороной», как все эти годы. Я здесь органическая часть. Для того и создан. Как деталь машины, механизма… Вот случайно оказалась не на месте. Пытаются всунуть – ан нет! Не подходит там, не лезет, ни по размерам, ни по фактуре. И вот, наконец-то, я на месте, — органически входишь в зацепление, и так приятно быть на месте… Ты работаешь вместе с другими, и ты — часть большого механизма. А без тебя он ущербный. Именно тебя и не будет хватать… Ведь заменить тебя никто не может. Ты уникальный и незаменимый. Что, разве есть “заменимые” евреи?

Очень странная смесь чувств: острая, пьянящая радость первооткрывателя мистическим, чудесным образом уживается с неожиданным, даже пугающим ощущением, что вот эти слова – новые слова к новому уроку, которые вот сейчас начинаю изучать, я уже где-то слышал, когда-то знал давным давно… в поколениях давних. Есть где-то глубоко-глубоко запрятанная во мне сущность, сокрытая пластами чего-то наносного, которая откликается, как на что-то давно знакомое, сокровенное, родное на звуки этих слов. И  какое-то странное чувство отдохновения, успокоения, отрешенности от суетной окружающей жизни… Прикосновение, пусть осторожное, к непреходящему, нетленному, вечному.

Мое вдохновение и энтузиазм передаются и родителям, и брату, и его жене Оксане. Все начинают заниматься. Я счастлив. Кажется, в первый раз за все время мои мечты начинают обрастать плотью.

Время идет, наступает весна. Кажется, что-то прознали на работе. Вот прошел какой-то дядя из Первого[1] отдела, взглянул на меня таким недобрым, тяжелым взглядом. Раньше он меня просто не замечал, а тут я явственно ощутил – что-то изменилось. А вот еще какой-то начальник взглянул отчужденно, враждебно, а вот и мой начальник отдела стал что-то выспрашивать, прощупывать. Я сначала было отшутился. Но он опять за свое.

Назавтра меня вызывают к нему после работы. Значит, предстоит серьезный разговор. По институту уже пошел какой-то слух. Прямо чувствую, как он распространяется, с каждым часом все больше и больше, как волна заражения, как лесной пожар. Как остановишь? Бегать по институту всем говорить нет, мол, неправда, — этим только усилишь. И я прямо вижу, где проходит водораздел – вот этот еще не знает, любезно здоровается, а вон тот уже смотрит хмуро, исподлобья или вообще не говорит ни слова, цедит что-то. Что делать? Спешно подавать документы? Да у меня и вызова еще нет, и семья еще не готова, да и когда все это будет. Какая же сила может победить слух? Погоди, а что если?..

На следующее утро я, улучив удобный момент, подхожу к самой большой сплетнице нашего отдела. Начинаю обычную беседу.

— Привет, Таня, как дела?

— Все ничего, да платят мало.

— Ну, что тут поделаешь. Уйти, конечно, можно, но везде свои трудности. Нет, уйти не выход. Надо искать дополнительный заработок.

– Какой?

– Вот я, кажется, разведал. Кто знает японский, берет переводы – гребет лопатой.

– Да, ну-ну, так что, чего же ты не учишь японский?

– А вот я как раз начал. Только тихо, между нами, конечно!

Что может остановить распространение слуха? Только другой слух, похожий, который приходит одновременно с первым, накладывается на него и… все перепутывается. Тарасевичу в Первом отделе, видимо, не сказали про какой именно язык идет речь. И я свалил все на японский. А уже через пару дней малознакомые люди в институте, в котором работало девятьсот человек, остановившись в коридоре, спрашивали, как у меня дела с японским. Какова сила слуха!

А как собственно, возник иврит в Москве? Ведь это чудо, настоящее чудо. Пусть не такое громкое, как возрождение разговорного иврита в Палестине, пусть не такое грандиозное, как воссоздание еврейского государства, но реальное, осязаемое чудо. Ведь это надо только вообразить, что после шестидесяти лет советской власти, после того, как было закрыто все, что только можно закрыть, когда все свелось к показной эрзац-культуре, вдруг, откуда ни возьмись, появляются молодые люди, — не один, не два, а уж целое общество, свободно говорящее на иврите. На настоящем израильском иврите!

Как же это произошло? Надо расспросить Леву. Он, как и многие другие, учился в свое время у Зеэва Шахновского.

– Лева, а у кого учился сам Шахновский? Как вообще все это началось в Москве? Был кто-нибудь один, учитель, от которого все пошло?

– Да, в каком-то смысле был один — Моше Палхан. Он уже давно уехал. О нем мало кто знает. Я расскажу тебе вкратце, но интересно было бы когда-нибудь послушать этот рассказ от первого лица…

И вот одиннадцать лет спустя, в Израиле, мы приходим с братом в гости к Моше Палхану. Я вглядываюсь в лицо этого человека, который сделал так много, и о котором так мало знают.

— Как же, Моше, это все началось?

– Вкратце история эта такова. Родители мои родились на Украине. Спасаясь от погромов, их семьи бежали из страны и прибыли в Палестину, когда мои родители были еще детьми. Коммунистические идеи были тогда очень популярны. Молодости свойственен идеализм, да и максимализм. На родителей эти идеи произвели сильнейшее впечатление. Англичане, управлявшие в ту пору страной по мандату Лиги наций, в восторг от коммунистической идеи, как, впрочем, и от сионистской, не пришли. И всякого, на кого падало подозрение британских сыскных служб, просто изгоняли в страну исхода. Особенно, если документы у него были не в порядке. Как многие, изгнаны были в Советский Союз и мои родители.

Судьба, как изгнанных, так и многих еврейских коммунистов, которые приезжали в порыве идеализма строить в Советском Союзе новое справедливое будущее, известна. Лишь очень немногие из них уцелели. Почему не были арестованы мои родители, с достоверностью не знает никто. Можно лишь гадать. Мне приходят на ум две возможные причины: во-первых, уж очень малы они были, просто дети, когда выезжали в Палестину, детей иногда не трогали, а во-вторых, что может быть важнее, они все время они сохраняли тесную связь с семьей в Израиле. В то время, как большинство оборвало совершенно все контакты с заграницей, справедливо полагая, что это опасно, мои родители их почему-то сохранили. И уж, во всяком случае, если бы, не дай Бог, что-нибудь случилось с ними, это немедленно получило бы огласку.

Через восемь лет родители переехали в Москву. Мы с братом родились уже в Москве и, собственно, кроме этой переписки с семьей в Израиле, остальные связи с еврейством оборвались. Я в своем детстве и юности не слышал ни слова на иврите, может изредка что-то на идише. Так мы росли в атмосфере коммунистических идей, которые, естественно, перенял и я.

В 1956 году, через три года после смерти Сталина, когда началась либерализация эпохи Хрущева, мама попросила, чтобы ей разрешили навестить семью в Израиле. И ей, в самом деле, разрешили. Она приехала сюда, и так стала первой туристкой, официально приехавшей из Советского Союза в Израиль.

Впечатления, которые она вынесла из этого визита, сильно, однако, расходились с впечатлениями юности. Еврейская государственность — то, чего не было тогда, потрясла ее. Вот у нас, у евреев, снова есть государство, которое нам развивать и строить, а, строя его, преображаться самим.

Другим человеком она вернулась из Израиля. Полная энтузиазма и убежденности, что наше место там. Моя же вера не изменилась ни на иоту. Тень отчужденности даже пролегла между нами. Как, покинуть родину, которая дала нам все, которая заботится о нас, защищает нас. Страну, строящую общество справедливости, в которой каждый может реализовать свои способности наилучшим для него и для общества способом? Нет. Это просто граничит с предательством. Эмигрировать в буржуазную страну? Такое и представить себе невозможно!

Только одна вещь мне пришлась по душе – пластинки, которые мама привезла. Ивритские песни. Привезла много. Тогда, слава Богу, не было больших проблем на таможне. Вот я их слушал и слушал. Эти песни, казалось, задевают какие-то тайные струны в моем сердце, и просыпается неведомая доселе древняя мелодия. Я все больше привыкал слушать эти пластинки, и это стало одной из моих маленьких радостей, чем-то личным, интимным, чем-то таким, про что хочется сказать: вот это для меня. Постепенно мне захотелось узнать смысл наиболее часто встречающихся слов. Потом еще и еще. И вскоре, вслед за необыкновенной музыкой и необыкновенный язык покорил мое сердце.

В 63-м году я начал учить иврит более или менее систематически. В ту пору, кроме родителей, было еще несколько пожилых людей, изучивших ашкеназский иврит в тех районах, где до Второй мировой войны не было советской власти, и несколько лингвистов. Власти еще в ту пору не чувствовали опасности, и можно было даже в библиотеках делать копии самоучителя иврита. Я, конечно, собрал все возможные копии. Без учителя все равно было очень трудно. И никто, собственно, не знал, как преподавать иврит. Даже те, которые знали иврит очень хорошо, как, например, профессор Занд, милейший человек, специалист по персидскому языку.

Так что пришлось мне, собственно, решать две задачи: первая – изучать язык с разных сторон, чтобы понять и овладеть им, а вторая — выработать систему преподавания. Продвигался я медленно, собирая информацию по крохам. Бывало, что и в далекую поездку собирался только для того, чтобы поговорить с кем-то на иврите.

Так шли годы. После Шестидневной войны, когда всколыхнулось еврейское самосознание, в Москве появились группы молодых людей, которые начали учить иврит.

 Учителей толком не было, так что учились у кого только можно. В 68-м году начал преподавать и я.  Так я и преподавал до апреля 71-го, когда уехал в Израиль. Особенно последние полгода, когда я перестал работать, весь, целиком погрузился в преподавание.

Важно отметить, что я не был единственным учителем. Были и другие. Но я был, наверное, действительно единственным, кому удалось оставить после себя учеников, которые сами стали учителями. Ключом к успеху, наверное, была система, которая сложилась из анализа учебных пособий, которые ко мне попадали, и личного опыта. Система предполагала чрезвычайно интенсивное занятие на уроке и большой объем работы дома. Она была рассчитана на овладение материалом резким скачком. Курс состоял всего лишь из тринадцати уроков, которые были рассчитаны на полгода. Предполагалось, что после этого человек уже в состоянии вести несложную беседу, понимать в достаточной степени новости и, естественно, преподавать.

Лучше всего продвинулись и начали преподавать пятеро из моих учеников это Владимир Шахновский и его брат, Леонид Иоффе, Женя Деборин, Александр Левин, а так же мой брат Ицхак. Все кроме Шахновского довольно скоро уехали, а он продолжал много лет. Обучил целое поколение учителей. И от него, собственно, и пошел настоящий иврит в Москве”.

К концу 70-х годов, несмотря на постоянный отъезд учителей, в Москве образовалась прослойка в 30-40 учителей и 3-4 сотен учеников. Возникла возможность создать элементы системы «погружения в иврит» для учеников. То есть, организовать регулярные встречи, на которых все разговаривали бы между собой только на иврите в непринужденной, расслабленной, не учебной обстановке. Такие попытки делались и раньше. Дело упиралось в основном в хозяина квартиры. Мало того, что хозяин должен принять у себя несколько десятков человек гостей каждые две недели, он еще навлекал на себя очевидным образом гнев властей.

Институт отказа – замечательное изобретение советской власти! Исчезнет ли он когда-нибудь?.. Может, с последними уехавшими евреями. Ведь каждый  потенциальный “отъезжант” знает: можно получить отказ, значит, подать документы на выезд – огромный риск. Стоит подумать – дважды, трижды. Разные люди угодили в отказ. Большинство сидит тихо: “Терпеливо дождемся очереди, высидим”, а есть активные, энергичные: “Держать вы меня здесь можете, но знайте — я не куль с мукой, вам это дорого обойдется, я эти годы недаром проведу”. Есть и такие, которым удается и специальность сохранить, и понемногу заниматься еврейской деятельностью.

Пришла весна. На одном из уроков Лева, вдруг, сообщает нам: через две недели Пурим. В Пурим читают книгу Эстер, давайте немного подготовимся. Передает нам тексты и кипот[2] и сам каким-то привычным жестом нахлобучивает кипу на голову.

Пытаемся читать по очереди. Какие-то трудные слова, непривычные. Лева переводит, объясняет. С трудом продираемся сквозь дремучий текст. Но вот текст пошел полегче. Я ловлю себя на том, что мне нравится, даже очень! Какое ощущение удовлетворения, силы, мощи, как будто выросли крылья! Вот я, кажется, впервые делаю то, что делали мои предки, и их предки, и их…

Впервые, кажется, еврейский праздник становится в полной мере праздником и для меня. Впервые я понимаю, что там происходит. Кто бы мог подумать, что за этим сокрыта такая глубина! Перед глазами вырастает древняя мощеная дорога, и вижу поколения евреев, которые прошли передо мною по ней. По дороге традиции, дороге, связывающей нас во времени в единый народ. И вот впервые на этой дороге есть следы и моих шагов. Пусть они пока слабо отпечатались. Пусть я еще мало знаю, но я уже не просто некто, родившийся в еврейской семье и понятия не имеющий, что значит быть евреем. Я уже осознаю разницу между «знать» и «не знать». Я уже хочу знать, и есть первые проблески в моем невежестве.

— Ты уже был на пуримшпиле[3]? – спрашивает меня кто-то на ближайшем “дибуре”.

– На пуримшпиле? Не-ет. А как туда попасть?

– В следующее воскресенье будет. Хочешь, пойдем со мной.

Я не смею признаться, что не знаю, что такое пуримшпиль. Частичную консультацию получаю дома у родителей. Но они мне рассказывают, что было тогда и там, в их детстве. А что у нас, здесь и сейчас?

С нетерпением жду воскресенья. Приезжаем на какую-то частную квартиру. Боже мой, сколько народу! Лестничная площадка вся полна, забита, яблоку негде упасть. С трудом продираются какие-то люди с музыкальными инструментами. Видимо, наши артисты.

– Это кто? – тихонечко спрашиваю.

– Это Игорь Гурвич, он вроде главный. А это — Женя Финкельберг с гитарой, а это — Клара.

Начинается представление. Вся комната затоплена народом. С трудом находится место для артистов. В коридоре и в соседней комнате тоже толпятся… Сколько нас здесь? Семьдесят человек, сто? А вторая сотня не поместилась, пойдет во вторую очередь, после нас. Ждут пока на лестничной площадке. Ну и ну!

На сцене герои событий Пурима – Эстер и Мордехай, Ахашверош и, конечно, Аман. Короткие диалоги вроде рассказывают нам о тех событиях. А на самом деле – о наших, о нас, о нас, евреях Москвы, Союза, о наших больших и маленьких радостях, горестях. Смотри, с немалой смелостью высмеивается власть, великая держава. Да как высмеивается – остроумно, удачно, со вкусом, вся комната то и дело покатывается со смеху, разражается аплодисментами. Короткие диалоги сменяются песнями на иврите, на идише, и снова каскад острот. Незаметно пролетают сорок пять минут выступления. Настоящий праздник! Спасибо вам, дорогие артисты, авторы, спасибо, ребята! Говорят, в Москве есть еще какой-то ансамбль, труппа, а то и не один. Замечательно!

– Интересно, однако, а вас, ребята, не трогают?

– Говорят, Гурвича вызывали в ГБ, предупреждали, но он не послушался, и вроде ничего.

Изменились, однако, евреи за последнее время. Не прячутся, не боятся выступать, не боятся присутствовать. Интересно, кто автор этого замечательного текста? Это держат в секрете. Лишь много лет спустя я узнаю, что для группы Гурвича тексты сочиняла Роза Финкельберг.

Изменились евреи, изменился, кажется, я сам за последнее время. Отделился в каком-то смысле от окружающего мира. Вот, бывало, скажет тебе что-нибудь оскорбительное антисемит в автобусе. Раньше я мог вспыхнуть, оскорбиться, а сейчас будто панцирь, что ли, какой появился. Не задевает это меня – я смотрю на него таким академическим, отрешенным взглядом. Надо же, как интересно: ты не любишь евреев, ну что ж, это твое личное дело, можешь любить, можешь не любить, – меня это не касается, мне и делить-то с тобой особенно нечего. Не здесь мой дом, не здесь. А в общем-то я никак не завишу от тебя. У меня есть все свое – страна, культура, язык.

Наконец-то после стольких проволочек пришел вызов из Израиля. Вот он, этот длинный конверт с окошечком, такой желанный, такой долгожданный! Теперь можно собирать справки и подавать. У меня, собственно, одна только проблематичная справка — с работы. А вот еще справка с места жительства. Зачем, казалось бы, в полицейском государстве еще одна справка, когда все на свете в моем паспорте написано, прописано? Очень просто – соседей всех известить. Подходишь к подъезду, сидят, как водится, старушки на скамеечке и змеиным взглядом тебя пронизывают.

– У-у, сионист, в Израиль намылился, жидовская морда!

А кто отказ получит – вот так и живи, из года в год. А детям во дворе играть… Легкое ли дело? Но у нас этих проблем нет. Только справку с работы получить поскорее бы!

Страшно все-таки. Да-да страшно! Взять и своей рукой разбить вдребезги весь тот мирок, в котором худо-бедно, но существовал и не год, и не два. Как выходишь из-под прикрытия, обнаруживаешь себя перед врагом, и со свистом несется на тебя поток стрел. Нового укрытия не приобрел, а старое потерял. И еще – сколько лет я увертывался от провокаций Нагорного. Как он выпытывал, как изгалялся, чтобы я открыл себя, чтобы себя обнаружил. А я вроде делал вид, что все не так, что не еду ни в Израиль, никуда. Он, конечно, подозревал, наверное, куда-то писал. А тут я возьми да скажи: да, ты был прав все это время. Он, как павлин, хвост распушит. Побежит сразу по институту докладывать: я говорил, я предвидел, я знал!

Прихожу на прием к директору, Сулиму. Жду. Он выдерживает, маринует. Целый час проходит. Открывается, наконец, заветная дверь. Огромный кабинет — идешь, идешь… Устанешь, пока дойдешь. Это так, наверное, задумано, чтобы ты чувствовал себя маленьким, ничтожным. Протягиваю заявление. Не поднимая глаз, прочитывает его, словно пропускает сквозь себя – раз, еще раз. Ну и самообладание – ни мускул не шевельнется на его неподвижном лице. Кажется, уж все ясно, но он все продолжает смотреть и смотреть, как будто смысл этих простых слов никак не укладывается у него в голове, не выстраивается в осмысленную фразу. Наконец, резким рывком поднимает голову, как бы с усилием отрывая ее от чтения, и, глядя куда-то вбок, цедит: “Оформим, как положено, обратитесь к Смирнову”.

Выскакиваю из кабинета Сулима с чувством огромного облегчения. Боже, как заново родился! Вот это истинное освобождение от рабства. Я уже никогда, никогда не должен буду делать вид, что я не то, что на самом деле. Какое наслаждение быть самим собой, не кривить душой. Будто удавка какая-то свалилась, освободила шею. Не надо выкручиваться, придумывать, как бы не подписать «вторую форму», бегать от секретности. Быть самим собой – да, я еврей, хочу в Израиль. Нет этой бессмысленной лжи. Первый, самый тяжелый шаг уже сделан. Дальше только защищайся от ударов. Ого-го, что сейчас будет!

На следующий день вызывает меня Смирнов, зам. Сулима по кадрам и режиму.

— Мы получили ваше заявление, Холмянский, у меня к вам несколько вопросов. Вы, собственно, отдаете себе отчет в том, что шесть лет проработали и продолжаете работать в режимном предприятии? Вы понимаете, что наличие режима обусловливает ограничение на выезд за границу?

— Насколько мне известно, лишь обладание секретной информацией может служить препятствием выезду, а я, как вы наверное уже успели выяснить, имею только «третью форму». Такую форму любая уборщица имеет. Форма, как известно, дает всего лишь право на пользование секретной информацией, а я этим правом никогда не пользовался. В своей жизни не написал ни одного секретного отчета, не ездил ни в одну командировку, нет ни одной моей подписи в Первом отделе.

— Вы старший инженер, один из ведущих наших разработчиков. Такой специалист, как вы, просто общаясь с коллегами, может собрать массу информации, даже просто слушая обрывки разговоров в коридоре.

Не прошло и несколько часов, как весь институт уже знал – Холмянский подает в Израиль. Сенсация! Как разорвавшаяся бомба! Сотрудники нашего отдела пока еще со мной разговаривают, правда, кое-кто нехотя, а кое-кто при этом смотрит в сторону. А уж из других отделов – кто просто руки не подает, кто смотрит через тебя, как будто ты стеклянный, кто шарахается и начинает глазеть на стенку. Ну, держись!

Через два-три дня я оказываюсь, как на необитаемом острове. Полный, почти тотальный остракизм. Наверное, предупредили всех, а кое на кого и давление оказали. В наказание меня переводят в другую лабораторию. Устраивают собрание всего отдела, публично исключают из ударников коммунистического труда. Обстановка накаляется все больше и больше. Наверное, продолжают обрабатывать всех сотрудников. То и дело ловлю взгляды ненависти, злобы, презрения.

Меня, наконец, вызывают к Смирнову. Однако вместо Смирнова меня принимает какой-то мелкий чиновник:

– Мы рассмотрели ваше заявление. Вашу просьбу удовлетворить не можем.

– Как не можем? Мне же обещал директор!

– Ничего не знаю. Принято такое решение. Хотите, можете жаловаться. Вы свободны.

А взгляд такой наглый, издевательский.

Похоже, ждать нечего! Последняя возможность — письмо Брежневу. Напишем вот как: имеет место несогласование требований различных инстанций – ОВИР по своим каналам требует справку, а директор не дает, да к тому же прокурор пишет, что директор и не вправе такую справку дать. Налицо противоречие между требованиями различных инстанций. Очень логично обращаться в Верховный Совет как в высшую инстанцию. И подтверждения у меня есть, что обращался во все инстанции.

23-го ноября я выхожу из дома. Сильнейший ветер дует мне в лицо — холодный, резкий. Забрасывает мокрым снегом, как будто хочет остановить меня на каждом шагу – мол, не иди, не иди… Приезжаю на почту. Дрожащими руками запихиваю все документы в большой конверт – все бумажки, летопись трех с половиной месяцев борьбы. Протягиваю в окошко. Все! Это и есть моя подача! Боже, как хорошо тем, кто подает нормальным человеческим образом. А я так никогда и не узнаю, дошли ли они, не потерялись ли, приняты ли. Впрочем, нет, одно косвенное подтверждение, что дошли, я, кажется, получил.

Через месяц после отправки документов я сажусь после работы в автобус. Случилось так, что ближайшие полосы движения перегорожены, и автобус отъезжает неожиданно прямо к середине широкого Варшавского шоссе. Напротив меня — здание НИИСчетмаша. Посмотрев на здание, я вдруг увидел ярко освещенный кабинет директора, его самого спиной к окну, еще каких-то людей в глубине кабинета.

Директор, стоя около освещенного окна, как около рампы, с выразительностью гениального трагика простирал руки, и столько было страсти в этом красноречивом жесте, что безошибочно читалось и изумление, и ярость и беспомощность. Он будто отказывался еще верить какой-то новой реальности. Может быть, тому, что сила, на которую он так рассчитывал, подвела его, и, вместо помощи, его же и наказала.

Секунда, автобус тронулся – и видение исчезло. Но я, все еще под впечатлением от удивительным образом выпавшего на мою долю откровения, раз за разом заново переживаю эту сцену. И вдруг странная уверенность охватила меня – а ведь это из-за меня ему так досталось, значит, дошли мои документы. Надоела какому-то большому начальнику вся эта возня – вот и получил Сулим крепко по шапке. И радостное ощущение победы, сладкое и горячее, окутало меня.


  1. Отдел оформления допуска к секретности и  хранения секретных документов.
  2. Кипа – религиозный головной убор для мужчин 
  3. Пуримшпиль - веселое представление на Пурим

Лицензия

ГЛАВА ПЕРВАЯ Copyright © 2007 by machanaim. All Rights Reserved.

Обратная связь/Список предложенных исправлений

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *