ГЛАВА ПЯТАЯ

В мае 1984 года все мои старания организовать летний лагерь по-человечески ни к чему не привели. Проблемы, какие только могли возникнуть, неминуемо возникали. А ведь так хотелось набрать группу многообещающих новичков, не имеющих опыта погружения в иврит, и передать накопленный годами опыт, все удачные находки и наработки. Кто знает, может, этот лагерь — моя лебединая песня?

 

5_estonia

Эстония

 

После утомительного путешествия на нескольких автобусах, наконец, попадаем в городок Выру на юге Эстонии, а оттуда в маленький пансионат Эхиярве.

Настоящий медвежий угол! Несколько деревянных домиков вблизи обширного озера, по берегам которого высятся огромные деревья. Райский уголок, и если бы не противный осенний дождик, особенно неприятный для середины июля, все было бы прекрасно.

Занятия начались. Я работаю с упоением. В летних лагерях у учителей свободного времени почти не бывает: каждую минуту используешь до предела, где только можно стараешься давать персональные уроки. Главное — создать атмосферу погружения, как можно меньше общаться по-русски. Когда ученик беседует с учителем наедине – это всегда особое ощущение и сильный стимул.

Уже через два-три дня мы почувствовали, что ученики “впитывают” материал. Стали говорить легче и охотней, а когда человек ощущает, что, наконец, у него стало получаться, в глазах появляется какой-то мягкий блеск.

В ночь на пятницу 19-го июля мне приснился жуткий сон: будто я в Москве, еду на какую-то деловую встречу, и вдруг вырастают передо мной два милиционера. Сперва требуют показать документы для проверки, потом лезут обыскивать сумку. В последнее время в Москве сильно участились подобные случаи.

И вот я с ощущением бессилия, как это бывает во сне, вижу: они добрались до записной книжки и с «кровавым» наслаждением садистов листают страницу за страницей, поглядывая на меня с омерзительной улыбкой. И, хотя я даже во сне знаю: в записной книжке нет и быть не может адресов из городов, все равно охватывает ощущение, будто главная тайна, которую я так берег, попала им в руки. И это уже ничем невозможно ни исправить, ни искупить. Теперь — все!

Я просыпаюсь ранним восхитительным утром, — солнышко, щебечут птички, летний ветерок едва колышет занавеску. Но ощущение поразительной, невероятной реальности пережитого не уходит. Никогда в жизни я не испытывал ничего подобного. Все вроде бы как раньше. Нет наяву Москвы, мои друзья спят вокруг, но чувство страшной тяжести и тревоги поселилось в душе. Ну что ж, действительно нужно быть слепым, чтобы не видеть во всем этом знак свыше. Но как его понять, как расшифровать, может быть, буквально?

Утром снова просматриваем все взятые с собой материалы. Они столь тщательно отобраны, чтобы ни в чем, не дай Бог, не было никакой критики ни режима, ни идеологии; чтобы не к чему было придраться. Нет, вроде, все в порядке. Продолжаем занятия. За работой время пролетает быстро.

В понедельник мы позанимались особенно удачно. Около семи вечера, когда я был в своем домике, я вдруг услышал громкий взволнованный крик Хаи: «Участковый уполномоченный при исполнении»! Я выглянул наружу. По направлению к нашему домику спешил офицер милиции в сопровождении двух мужчин в штатском.

Начинается обыск, который продолжается с семи вечера до четырех утра. На следующий день новая серия допросов.

Назавтра к вечеру на краю площадки вдруг вырастают две фигуры — огромного роста старшина милиции с вежливо-виноватой улыбкой и еще какой-то хмурый, в форме внутренних войск.

Старшина подходит ко мне:

— Пожалуйста, извините, Александр Григорьевич, что мы вас беспокоим, но в ваших документах обнаружились кое-какие неточности. Начальник отделения послал нас за вами лично. Он очень просит вас приехать. Он сейчас там, сидит и ждет. Рабочий день уже кончился, он специально сидит и ждет вас. Будьте так любезны.

Мы подъезжаем к Выру. Время восемь часов. Я ощущаю тупое усталое безразличие. Входим в отделение милиции, и мой провожатый вдруг исчезает. Никакого начальника милиции, естественно, нет. Ходят какие-то дежурные, никто поначалу вообще не обращает на меня внимания.

Вдруг, подходит коренастый сержант, панибратски-дружески обнимает меня за талию и довольно настойчиво и неожиданно тащит в соседнее помещение. Я начинаю возмущенно протестовать, вырываться. Мгновенно он ловким жестом вытаскивает ремень из моих брюк. Как мало надо, чтобы превратить человека из свободного в задержанного — заставить руками поддерживать собственные штаны!

— И шнурки тоже отдай!

— Это безобразие, это возмутительно. Ведь меня приглашал начальник!

— Какой тебе сейчас начальник, время полдевятого! Завтра будет начальник, завтра и разберутся, а пока давай сюда.

Услужливо отпирается металлическая дверь с решеткой, меня вталкивают в коридор. И какой же тут мерзкий запах!

— Куда его, в первую, что ли?

— Давай в первую,

С визгом и скрежетом отворилась дверь ближайшей камеры, еще мгновение — и я внутри. Дверь с равнодушным лязгом захлопнулась. Все! Стою ошеломленный, потрясенный, не в силах понять, где я. Боже, какой смрад, какой жуткий смрад в этой темноте! Я заткнул нос — этим же просто невозможно дышать! Такое может быть только в страшном сне. Стало тошнить, я задыхаюсь. Внезапно дикая ярость охватывает меня. Изо всех сил начинаю лупить по металлической двери. “Бах-бах-бах”, — звук глухой-глухой. Так специально сделано? Чтобы не слышать, чтобы вас не беспокоили?

О Боже, что же это будет, что же это будет? Неужели я буду в этом смраде и дальше?! Рядом двое лежат на полу. Всматриваюсь внимательнее. Один угол камеры весь залит мочой, в другом свалены нечистоты. Чуть в стороне от этого лежат люди. Нет это не пол, настил что ли какой-то. Он чуть приподнят, сантиметров на тридцать. Как они могут лежать в этой грязи?!

Ну, ясно — «сутки». Если уж человек за решеткой, так просто его не выпустят. Я их знаю, я хорошо их знаю.

Неужели мне предстоит провести 15 суток в подобном месте?! Ведь это можно с ума сойти! Ничего ближе к понятию “ад” в жизни своей не видывал. Ад, просто ад! Немедленно перестань жалеть себя! Возьми себя в руки, наконец! Это далеко не ад. Люди – и получше тебя – проходили через гораздо более страшное. Что ж, ГБ отнеслась к тебе со всей серьезностью, так и ты покажи себя соответственно. Что происходит с тобой в данную секунду? Тебя убивают, режут? Ну, мерзко, отвратительно. Ну и что? Вот, прислонись к этой металлической двери. Сейчас ведь ничего? Устройся получше. Вот так и стой. Всю ночь не выстоишь? Стой сколько сможешь. Расслабься. Кто знает, может быть, это просто самая худшая камера? Пока главное — перетерпеть до утра.

Я прислоняюсь к двери, и, стоя в неудобной позе, пытаюсь заснуть. Простояв какое-то время, начинаю качаться. Меняю позу, еще сколько-то минут выдерживаю. Голова упрямо клонится вниз, прямо в лужу. Нет, так только сам себя мучаешь. Черт с ними! Выбрав самый дальний от лужи уголок, укладываюсь калачиком, чтобы занять как можно меньше места. Голову прислонил к стенке — так как-то легче. И в этой невозможной позе на какое-то время забылся. Снова просыпаюсь: затекла шея. Устраиваюсь чуток по-другому, снова меняю позу. В конце концов съезжаю на пол. Сквозь сон какие-то звуки: что-то чавкает, вроде скребется, кусается. Вдруг из коридора становятся слышны шаги, начинается какая-то возня — похоже, утро. Я просыпаюсь, отряхиваюсь, встаю. Снова дергаю дверь, стучу.

Уже, кажется, прошло полдня, а все не идут за мной. Наконец лязг задвижек, открывается дверь, мгновение — и я выпархиваю в коридор. Какое облегчение, какое наслаждение – не чувствовать жуткое зловоние камеры! Меня проводят через вчерашние решетки, а вот большая комната, где у меня отняли шнурки и ремень. А вот и мои друзья. Все здесь — стоят, ждут, волнуются. Замученные, осунувшиеся за ночь. А я, я с трудом прихожу в себя. Мне кажется, я постарел лет на десять.

Все пытаются меня подбодрить, кто-то опять строчит какой-то протест. Мы уже, кажется, все инстанции завалили своими протестами! Слава Богу, настоящие друзья — сами не испугались. И для них это неплохая школа. Но уже какая-то тень пролегла между нами. Мы уже из разных миров. Они остаются, а я ухожу.

Все тело чешется. Я снимаю куртку — руки покрыты какими-то отвратительными черными пятнышками. Что за гадость, интересно, я там подхватил? И что теперь со мной будет?

— Нет-нет, ребята, — говорю я. — Есть в этой стране такое правило, закон этакий неписаный — раз уж попал за решетку, так просто не выпустят. Неважно, что обманом заманили. Как бы ни заманили. Раз у них в руках — все, поезд ушел. Это «сутки», ясное дело. Ну что ж, не я первый, не я последний. Выдержу. Разве у нас есть выбор?

К двум часам меня повезли на суд. Судья сухо, замогильным голосом сообщает, в чем меня обвиняют: сопротивление властям, подстрекательство целой группы к сопротивлению властям.

Именем закона я признаю вас виновным по всем предъявленным вам обвинениям и приговариваю вас к десяти суткам лишения свободы!

Снова то же самое отделение милиции. И вот, снова передо мной все та же двойная дверь с решетками, ведущая в вонючий коридор, а вот и снова тошнотворная вонь возле камеры номер один. Но нет, слава Богу, не в нее. Меня ведут дальше по коридору, в камеру номер пять. Это теперь мое жилище, мое место в мире. Массивный ключ вставляется в здоровенную замочную скважину, поворот, еще поворот — вишь, какая механика! Дверь с лязгом закрывается. Вот запирают снаружи замок и два засова — теперь не сбежишь, нет!

Усаживаюсь на настил и опускаю голову на руки. Десять суток вот так, ежеминутно в ожидании зла, без книг, без бумаги и ручки, могут показаться и вечностью. До чего же круто, одним скачком, изменилась вся моя жизнь! То — бешеный темп, попытки совладать с захлестывающим потоком событий, все успеть, со всем справиться, удержать в руках. И вдруг — полная остановка. У меня бесконечно много времени, его некуда деть. Еще совсем недавно так много зависело от меня: от правильности и быстроты принимаемых решений, от моей проворности и расторопности. И вот я полностью вне игры. Еще два дня назад я был свободным человеком и делал серьезное и опасное дело, окруженный друзьями, а теперь я арестант, и того мира почти что нет для меня. Где его разглядишь за этими толстыми стенами? Вот он твой мир, эта камера перед тобой.

 

2_POZ to the Government

Письмо узников Сиона

 

Да, большая разница — просто коротать свои «сутки» или ждать осуществления туманной угрозы; сидеть и смотреть, как сквозь нечто мутное, размытое проступают детали картины, очерчиваются какие-то контуры. Нет ничего ужаснее ожидания! Где это сказано: «Нет ничего страшнее страха, и ожидание беды хуже самой беды»? Время течет — час за часом, день за днем. Три дня прошло, четыре. И чем ближе к концу, тем сильней растет напряжение.

Течет время, но это не то время, что течет за стенами камеры, на свободе. Странное какое-то, вязкое, тягучее, как резина, время, перемешанное с раздумьем, — не то реальность, не то грезы наяву. И этот поток несет куда-то, будто смотришь со стороны, из окна поезда дальнего следования, и то ли думаешь, то ли нет. Какое-то странное междубытие. Странный мягкий поток уносит тебя, и ты, как поплавок, прыгаешь на нем, на поверхности. Не углубляешься, не анализируешь, не думаешь толком.

Отвлекают только звуки — со стороны двора, иногда еще из коридора. Но больше со двора. Звуки эти, кажется, — единственное подтверждение того, что внешний мир есть, что он существует, живет своей жизнью. Это же целый мир, мир звуков! Вдруг оказываешься в положении человека, у которого остался только слух, все остальные органы чувств выключены.

Какие они, оказывается, разные, эти звуки! Вот есть простые, самые обычные — чей-то возглас, чей-то крик, неразборчиво произнесенная фраза. Вот тарахтение машины. А есть какие-то странные, не разберешь толком, что это такое. Что ж, слава Богу, что не весь мир — эта камера. Бывают звуки неприятные, надрывные, беспокойные. Порой режут ухо, как крик, силясь донести что-то страшное, пугающее. Испугать или, может, предупредить?

Вот уж и половина срока позади, пять суток прошло и пять осталось. Чем ближе к концу, тем тяжелее. Сердце напряжено до предела, сжимается от боли. Ах, если бы можно было чем-то отвлечься, какой-нибудь книгой, музыкой, хоть чем-нибудь! Здесь ты предоставлен самому себе, оставлен один на один со своими тревогами. Если бы можно забыться, заснуть на эти несколько дней, оставшиеся до конца срока! Чему суждено, пусть уже случится. Сколько можно быть подвешенным?! Здесь нет книг, а для человека, привыкшего читать каждый день, это пытка.

Время почти не движется, как вода в заводи. Мне кажется, я вижу ход его, слышу, как оно стекает, как сыплется песок сквозь песочные часы. По капле — кап, кап, кап и, кажется, все больше и больше промежутки между падением капель. Уже считаю часы. Ну нет, этого я себе не позволю! Этак скоро начну считать и минуты!

Бренчит связка, нужный ключ не сразу попадает в замочную скважину. Но вот уж и дверь открыта. Иду, как нагруженный, ноги отнимаются, сердце разрывается, больно бьется…

Интересно, что чувствует человек, которого выводят на казнь? Наверное, что-то подобное, только во много раз сильнее. Органы чувств отказываются служить. Я иду, как в бреду, в каком-то полусне. Вот два человека. Один сидит у пишущей машинки и что-то деловито выстукивает: видно торопится, опоздать, что ли, куда-то боится?

Я усаживаюсь около второго человека. Через несколько минут он заканчивает стучать, протягивает заполненный текстом бланк.

– Посмотрите, — говорит, — нет ли здесь ошибок.

— А что это, собственно, такое? — спрашиваю я неестественно громким и звонким голосом, щеки пылают.

— Ах, это? Это обвинение в уголовном преступлении. Да вы прочтите, прочтите.

Пробегаю глазами и не могу понять простых фраз. Ведь это я, ведь это про меня, ведь это меня обвиняют! Силюсь, изо всех сил пытаюсь понять, что там написано, но строчки прыгают, и какая-то темнота перед глазами, что-то блестит.

Я смотрю вокруг, во мне все горит, губы запеклись, горло пересохло, язык едва ворочается. На моих собеседниках натянуты одинаковые улыбки. Они, кажется, что-то мне говорят, но я слышу их издалека, как сквозь вату.

И вдруг какое-то ощущение, что все валится вниз, как при обвале или землетрясении. Мы задыхаемся, или только я? Здание рушится, погребая под собой, заваливая камнями. Ни на что нельзя опереться, на свете нет ничего устойчивого. Как болото, как пески зыбучие…

— Вы прочитали, Александр Григорьевич? — прорывается сквозь пелену голос одного из них. — Все правильно? Проверьте, особенно нет ли ошибки в написании вашего имени. Все-таки документ. Подпишите вот здесь, пожалуйста.

— Что, что подписать? — какой хриплый, сдавленный голос вырывается из моей груди.

— Ну, что вы ознакомлены, что вы получили, что вам предъявлено обвинение. Видите, уже конец рабочего дня. Я бы успел, может быть, еще сегодня получить подпись прокурора, и срок начали бы исчислять с сегодняшнего дня. А так мы можем потерять еще два дня, а то и больше, там выходные начинаются.

Боже, какой идиотский довод, какой идиотский довод! Впрочем, все уже приготовлено, веревка свита, и ровным счетом ничего не зависит от того подпишу я или не подпишу. Что меня, выпустят что ли, если не подпишу?

Я подписываю, что ознакомлен и что протестую против необоснованного ареста. Меня всего бьет дрожь.

Шаг, вот еще шаг… Какая изматывающая, ноющая боль в сердце. Еще один лестничный пролет, и вот мы уже в том же коридоре. Снова скрежет запираемой двери, и я в полном изнеможении падаю на настил.

Второе августа 1984 года! Я — пепел, я зола, угли, сгоревшее дерево. Пепелище. Я — крошки, щебень, битый камень. Я только оболочка, внутри все выжжено, высушено, пусто. Все разрушено, изгажено, унижено. Весь труд этих четырех с небольшим лет, в который я всю душу вложил, кажется. Такое здание пытались построить! И вот теперь оно разрушено.

Во всяком случае для меня все кончено. Все мои планы на месяц вперед, на год, на два года вперед теперь бессмысленны, перечеркнуты. И если даже я, живой и здоровый, приду через год, то уже все, все будет по-другому. Я уже не смогу, они уже вывели меня из этой сферы, из этой работы. Жизнь пошла вперед, и поезд ушел, а я остался выброшенным на обочине среди мусора.

Этап — всенепременная часть советской системы заключения. Всякий, кто сколько-нибудь внимательно читал воспоминания бывших зэков, знает, до какой степени это страшно и мучительно. За десятилетия существования советской власти миллионы и миллионы без счету прошли через этап. Интересно, изменилось ли здесь что-нибудь с эпохи Сталина, со времен Солженицына?

На заре прибываем в Таллинн. Вводят в мрачное старинное здание. Построено, говорят, еще Екатериной Второй. Ну, что ж сооружение общественных зданий — не последняя забота любого правителя. За двести с гаком лет это здание, видимо, сослужило неплохую службу России.

Вот мы поднимаемся по старым, стертым ступеням. Сразу вспоминается описание Солженицыным стертых ступеней в тюрьме КГБ Лефортово. Да-а, здесь тоже прошло немало народу! Чтобы так обтесать каменные ступени… Поднимаюсь с странной тяжестью во всем теле: как будто на плечах – тяжкая кладь.

 

מדרגות שחוקות_3

Стертые ступени в тюрьме Таллина

 

— А ну, давай быстро, не зевай по сторонам, — вдруг набрасывается на меня какая-то тюремщица. — Здесь тебе не театр, здесь ТЮРЬМА!

Как обожгла, как припечатала. Боже, это наводящее страх слово – “тюрьма”! Это не произносят вслух, этим пугают. Воплощение ужаса, всего самого, что ни на есть страшного на свете, и вот оно — случилось. Вот он я здесь, попался. Тюрьма. Слово будто пронизывает, уходит вглубь, отдается во всем теле.

 

תא מעבר_4

Этапная камера

 

5_תא מעבר 2

Этапная камера

 

Мы идем по коридору, и с каждым шагом перезваниваются-перекликаются у меня за спиной ключи в огромной связке. Сколько же людей заперто этими ключами!

Тюремщица останавливается против какой-то двери. Быстрым ловким движением открывает замок: одновременно удар ноги — отлетает нижняя щеколда, руки – верхняя, все это сопровождается скрежетом, открывается дверь, и

— Заходи!

«Спокойно,- говорю я себе, — полная готовность. Сейчас еще ничего не случится.»

Я вступаю в камеру. За мной закрывается дверь. Я осматриваюсь в полном изумлении. Камера – полная противоположность этапной. Малюсенькая, где-то два на три метра, может чуть больше. Сразу у входной двери шконари — с левой стороны два, с правой один. Справа отгорожен уголок для туалета. Подванивает, конечно, но терпимо. Между шконарями в пол вделан металлический стол, за ним сидят два человека. Как, только двое?! Один из них крупный, крепко сбитый лет, сорока с небольшим. Умное, хищное лицо.

— Что ж давай знакомиться, — наконец произносит первый, — Я Женя Фастов, а ты кто? Да, проходи давай, ставь сюда свой матрас, чего стоять-то!

— Как у вас тут уютно!

— Что, уютно?! — взрывается Фастов.- Да ты давно сидишь-то? А, так ты сидишь всего ничего! А я вот уже восемь месяцев колупаюсь. С мое посидишь, узнаешь, как тут уютно.

— С чем сравнивать. Я уже насладился этапной камерой, и в ящике уже побывал.

На другое утро нас троих неожиданно поменяли местами с обитателями камеры напротив. Камеры на первый взгляд совершенно одинаковые, зачем же производить обмен? Не иначе как там барахлят подслушивающие устройства! На первой же прогулке я поделился своими соображениями с Фастовым — мол, видимо, нет другой причины для обмена камерами, кроме желания нас лучше слышать. Так может не стоит высказываться столь откровенно — что ты сказал следователю, а что умолчал. Ведь это может быть использовано против тебя.

— А ну их к дьяволу, плевать я на них хотел! — огрызнулся Фастов. Ого-го, думаю, не простой ты гусь, а может, и не случайный. Будь ты хоть какой авантюрист и любитель острых ощущений — если знаешь наверное, что твой следователь узнает все, что ты от него скрыл и где соврал, скорей промолчишь, и никому не может быть наплевать на это. Нет, тут, верно, дело другое — ведь откровенность вызывает на откровенность. Это способ размягчить меня и сделать меня более разговорчивым. За мной идет охота, не за Фастовым.

И потекла жизнь своим чередом, день за днем, и все они одинаковые.

 

5_1

Вид снаружи. Кормушка закрыта. Видна рука тюремщика

 

5_2

Вид снаружи. Кормушка открыта

 

Мама.

Я хорошо помню каждую минуту этого дня, 29 августа. В Москве мы с Мишей и Оксаной встретились в центре и пошли в скверик, чтобы обсудить все и подумать, что делать дальше. В квартирах из-за круглосуточного прослушивания говорить нельзя было. День был сырой и пасмурный, в сквере — мокро и холодно. Но как только мы присели на скамье, сбросив с нее сырые опавшие листья, немедленно на соседней скамье появился молодой человек со стандартной физиономией, уселся, положил черный зонтик и, достав из «дипломата» книгу, уставил в нее глаза, а в нашу сторону уши. Мы начали прохаживаться, но возле нас появилось несколько гуляющих, которые в это утреннее осеннее время, в пустом сквере все оказались вплотную возле нас. Разговаривать было невозможно.

Мы отправились по домам. Когда мы с Гришей вышли из автобуса возле дома, я вспомнила, что дома у нас нет ни крошки еды. Несмотря на боль в ногах, я решила зайти в соседний с домом универсам. Гриша пошел домой, а я в магазин. Гриша оказался один дома, а я, придя домой, не открыла по обыкновению ключом дверь, а позвонила, так как руки мои были заняты покупками. Гриша приоткрыл дверь и, стоя в дверях, сказал:

— Не пугайся, у нас обыск.

За дверью слышны быстрые шаги, привычный скрежет, дверь распахивается настежь. Ну-с, кого теперь: Фастова или Кальма?

— Холмянский, к следователю!

Какая-то смутная холодная тревога закрадывается, заполняет меня с каждым шагом. Спускаемся вниз. Там ходит взад-вперед, взад-вперед какой-то господин.

— Холмянский? – спрашивает он, обращаясь к надзирательнице.

— Да.

Он разворачивается и подходит ко мне. Давненько я таких не видывал. Уверенный, уже немолодой человек, одет в прекрасно сшитый костюм, источает запах дорогих духов. Взгляд пытливый, холодный и острый.

— Здравствуйте, Александр Григорьевич, я — ваш новый следователь, подполковник Чикаренко, следователь по особо важным делам, а вот — мой коллега — уполномоченный по особо важным делам — майор….

Застигнутый врасплох, я отчаянно стараюсь выиграть время, чтобы хоть что-нибудь понять. Почему, вдруг, замена следователя, почему вместо скромного капитана из Выру мое дело вдруг передали этому вельможному господину? «Следователь по особо важным»! Как это мое скромное дело вдруг стало особо важным? Какой же безумной важности должно быть дело, если прислали господ в таких высоких чинах, да еще двоих? Неужели то, чего я так опасался, случилось?

— Но ведь у меня уже есть следователь, в Выру!

— Ваше дело передано в наше распоряжение, Александр Григорьевич, это обычная практика, что мы забираем дела из провинции. Вас это не должно удивлять.

И мы спустились в подвал для допросов.

Лицензия

ГЛАВА ПЯТАЯ Copyright © 2007 by Холмянский Э.. All Rights Reserved.

Обратная связь/Список предложенных исправлений

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *