ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Приближается лето. Заканчиваются последние приготовления к летнему лагерю. Дача снята заблаговременно: Феликс немало потрудился, выискивая тихое и неприметное место.

Я постарался исчезнуть как можно незаметнее. Говорю в своей прослушиваемой квартире: «хочу провести недельку на даче». Появляюсь на одной из известных КГБ дач. Кручусь открыто 3 дня. Всем говорю, что ухожу в поход. Во время похода под благовидным предлогом тихонько отделяюсь. Спешу на электричку, добираюсь на тайную дачу. Там пережидаю пару дней. Теперь на вокзал, поезд на Симферополь.

Первая группа собирается в Симферополе и оттуда пробирается в Алупку. Пока что не видно никакого «хвоста».

А вот и наша дача. Далековато от пляжа. Зато недалеко от края поселка. А там, наверху в отдалении, выглядывает изрядная рощица. Замечательно! Хоть и карабкаться туда по жаре — незавидное дело. Значит, и докучать вряд ли будут. И места хватит на две группы заниматься одновременно, не мешая друг другу. Ни под каким видом не заниматься в доме. Этот урок мы хорошо усвоили еще в Сухуми. На пляже – иногда можно, но не собираться больше, чем парами.

На следующий же день начинаем занятия. Подъезжающие ученики вливаются в уже действующие группы. Я преподаю в старшей группе, Голда – в младшей. Считая Голду, в конце концов собрались представители 9 городов: Феликс (Молдавия), Голда (Ереван), Клара (Кишинев), Хая (Киев), Эстер-Таня (Кемерово), Шмулик (Одесса), Валера (Новосибирск), Саша Коган (Кишинев), Поля Грин (Тирасполь). Своего рода рекорд.

Из Одессы на этот раз не приехали ни Шая, ни Эда. Мы решили, что так будет безопаснее и для них, и для лагеря. Уж слишком они весь этот год были на виду. К тому же, поскольку число мест во всесоюзных лагерях ограничено, решено, что человек может участвовать только один раз. Шая и Эда уже дважды побывали в лагерях, да и уровень у них вполне достаточный. Вместо них приехал Шмулик, посланник группы Яна Меша.

Группа Меша под руководством Наташи Хасиной занималась практической помощью ссыльным узникам Сиона и тем, кто попал «на сутки» в самой Одессе. Благороднейшее дело! А вот иврит им представлялся делом второстепенным и неопасным. А раз так, зачем нужны особые меры предосторожности?

Свое полупрезрительное отношение к нашей скрытности, да и к моему руководству вообще Шмулик начинает демонстрировать сразу же после приезда. Вот это полный сюрприз! С ужасом начинаю осознавать в какое положение мы попали. В Одессе ведь все на виду. Все прослушивается и просматривается…

— Так ты что, уехал из Одессы совершенно открыто? — спрашиваю я похолодевшим голосом.

— А чего ты хотел, чтобы я прятался от собственной тени?

— И небось не скрывал, куда едешь и зачем?

— В отпуск, отдыхать человек едет, чего скрывать?

— А с кем и для чего едешь — тоже, понятно, не скрывал?

Шмулик пожал плечами.

— Да, кого ваш иврит интересует? Тоже мне, нашли опасное дело. Плевать на ваш иврит ГБ хотела! Возомнили тут о себе, герои!

— Но ведь с Мешем была четкая договоренность, что ты будешь держать язык за зубами, и что будут принятые все мыслимые меры предосторожности!

— Да у тебя, видать, мания преследования появилась с твоим ивритом.

Что же, что же делать? Я лихорадочно перебираю в уме возможные альтернативы. Отправить его обратно? Немедленно выболтает, где мы находимся, а себя изобразит несчастной жертвой. Отношения в Одессе между двумя группами, и без того не безоблачные, испортятся окончательно. Оставить здесь и сделать вид, что ничего не произошло, — тоже опасно. Как нигде, в летнем лагере нужно четкое руководство и дисциплина.

Если Шмулик уже растрепал по Одессе, где мы и чем занимаемся, наверняка дошло до ГБ. Если ГБ знает, надо немедленно закрывать лагерь. Передвинуться всем вместе на другое место? Но где ж в разгар сезона его найдешь?

Рука не поднимается закрыть лагерь и распустить всех по домам. Уже и так создал себе репутацию перестраховщика. Подождем чуть-чуть. При первых же признаках беды закроем. А этого орла оставлю пока. Это наименьшее зло. Может, если всем лагерем возьмемся за него, сможем поставить на место?

А учеба сразу заладилась. Старшая группа проглотила приготовленные мною темы для дискуссии, как рыба жирную наживку.

И пошло – с пылом мы обсуждаем, нужно ли иметь специальную школу для подготовки государственных деятелей в Израиле, и что было бы, если бы ООН не приняла бы в 1947-м году резолюцию о создании Израиля, и нужно ли менять систему образования в Израиле, и должен ли ходить общественный транспорт в субботу.

Я сам стараюсь не быть стороной в диспуте. Направляю ход дискуссии, подбрасываю новые темы, как поленья в костер. Иногда уточняю альтернативы, привожу доводы в поддержку обеих точек зрения… и устраняюсь. Слушаю, радуясь, как день за днем все легче и свободней течет беседа.

Прошла неделя. Последним приехал Феликс. Притащил из Москвы нелегко доставшиеся 2 батона колбасы – хозяину в подарок. Большая редкость в Крыму. Хозяин, всплеснув руками, рассыпался в благодарностях, и немедленно стал Феликсу закадычным другом.

— Заметил вокруг что-нибудь подозрительное? — спрашиваю я Феликса.

— Скажи, давно там сверху на углу стоит эта странная строительная машина с башенкой на крыше?

— Пожалуй, пару дней стоит, но только днем, ночью исчезает.

— А людей ты там каких-нибудь видел?

— Людей, представь себе, нет — ни внутри, ни снаружи, а какое-то странное потрескивание слышал, вроде как настраивают радиоприемник.

— Что-то мне она не нравится, эта машина! А слежки не замечал?

— Явной — нет. Хотя то и дело взгляд останавливается на каких-то типах. Нутром чувствую — ГБшники, но нет уверенности, что они за нами. И много их как-то чересчур. Самое неприятное, что заставили прописаться. Прописались все, кроме меня.

— Как прописаться? Ведь я же договорился с хозяином, что прописка не обязательна.

— Вот мы ему так и сказали. А он: здесь теперь через день по утрам милиция ходит, проверяет, кто не прописан – нарушение паспортного режима. Вот и завтра тоже должны прийти.

Между тем закончилась первая неделя нашего пребывания — почти половина курса.

Вечером того же дня я неожиданно почувствовал себя плохо — подскочила температура. Зловредный вирус очень некстати уложил меня в постель. Чтобы число прописанных сходилось с наличием, Феликс и Валя посреди ночи ушли. Я закутался с головой под одеяло и забылся в тяжелом сне.

Милиция прибыла в 5:30 утра. Собрали паспорта, пересчитали по головам, потом еще раз пересчитали. Искали очень тщательно, заглянули в каждый уголок и под каждую кровать. Явно искали еще кого-то. Так и не найдя, ушли, забрав паспорта.

Вскоре исчез и хозяин. Нет его и час, и два, и три… Обычно такой назойливый, а вот исчез бесследно. Вернулся Феликс, а хозяина все еще нет. Феликс бросился его искать – надо же как-то вернуть паспорта. Туда-сюда, нет нигде! В воздухе повисла тревога. И вдруг… вот он, идет домой. Да не идет, бредет, едва волоча за собой ноги. Лицо белое, без кровинки. Феликс – к нему.

— Что стряслось? Что с вами?

Тот молчит, безучастно мотая головой.

— Что, что случилось, скажите же!

Пугливо озираясь, хозяин выдавил хрипло: «Пойдем домой, поговорим».

Придя домой и заперев трясущимися руками все двери, выпаливает:

— Вызывали в Комитет, говорят: пригрел сионистов, будут неприятности, будут выяснять — законно ли дом построил, откуда деньги взял. Язык, говорят, тайный учат. Придется вам уехать, наверное… незамедлительно.

Феликс бросился ко мне:

— Вставай, в любой момент может случиться беда, не время болеть. Вставай, надо выйти наружу, поговорить. Срочно!

Поднявшись не без труда, я потащился, пошатываясь, вместе с Феликсом. Через заднюю калитку мы выбрались на небольшой пустырь около школы, поросший кустарником и бурьяном. Феликс спешно передает мне услышанное от хозяина. Хоть и увлеченные беседой, мы все же заметили как из школы неспешно вышел солидный немолодой человек с зонтиком. Вдруг мы услышали треск — человек неожиданно сошел с тропинки и стал продираться поближе к нам через заросли чертополоха.

Подслушивать?! Изумленные и испуганные мы бросились домой. Мою болезнь как рукой сняло.

Срочно собираем всех на военный совет.

Я:

— Лагерь надо немедленно снимать. Будь это локальный инцидент, может быть, смогли бы устроиться где-нибудь в другом месте на побережье. Не обязательно жить всем вместе. Но надежды на это мало. Надо выбираться в Москву. Это меньшее из зол.

Феликс:

— Я думаю, надо известить хозяина, что мы уедем завтра утром, а самим исчезнуть еще ночью. Не забывайте, что машина с башенкой появлялась только днем!

Голда:

— Не думаю, чтобы нам это помогло. По-моему, нам нужно разделиться. Саша и Феликс должны исчезнуть прямо сейчас. Они не прописаны. Пойти без вещей, будто на пляж и …исчезнуть. Без них наша группа никому на самом деле не нужна. Их, собственно, и ищут, как зачинщиков. Если будет обыск, их схватят вместе с нами – хуже будет всем. Их присутствие нас не защитит, только усугубит наше положение. Без них мы невинная группа. С ними – сионистский заговор! Раз проверяли так тщательно, значит ищут кого-то конкретного. И, кажется, ясно кого именно.

Я:

— Ты что, хочешь, чтобы я бросил группу в минуту опасности?

Клара:

— Но, послушай, ведь так действительно будет лучше и для всех нас, и для всего дела. Ну, загребут тебя сейчас, кто от твоего геройства выиграет?

Таня (Эстер):

— Твое отсутствие, как громоотвод, только уменьшит удар. Одно дело еврейская группа, которой руководит Холмянский, и совсем другое дело группа безымянных туристов.

Я:

— Но где же это видано, чтобы руководитель руководил только пока не возникают проблемы, а как начало припекать – ноги в руки, и только его и видели!

Эстер:

— Вот уж, кажется, никто еще тебя не подозревал в отсутствии мужества!

Поля:

— Мудрость иногда диктует и отступление, если надо сохранить армию.

Шмулик:

— Постой, постой, а разве капитан не должен покидать тонущий корабль последним!

Клара:

— Слушайте, знаете что, давайте проголосуем!

Эстер:

— Все за, кроме Шмулика.

Голда:

— Иди уже!

Я бросил взгляд на Феликса. Что скажет он?

— Похоже, они правы. Ты не можешь себе позволить жить текущим мгновением. Надо смотреть в будущее. Ты должен беречь себя!

Я:

— Ладно, давайте примем компромиссное решение – будем выбираться отсюда порознь. Мы с Феликсом – сейчас, а вы под утро, встретимся, например, в Симеизе в 10.

Не теряя времени, Феликс вышел и с тяжелым сердцем побрел по направлению к пляжу. Повременив полчаса, вышел и я.

Надо же, какой разительный контраст с тревожной атмосферой последних часов. Восхитительная крымская природа будто напоена тихим спокойствием и безмятежностью. Жарко, лишь легкий морской бриз чуть колышет веточки деревьев и освежает разгоряченное лицо. На улицах ни души. Исчезла и слежка, будто пригрезилась.

Но нет. Подальше от этого постылого места, скорее в Ялту, покружиться, затеряться в большом городе. Скорее уже увидеть Феликса, убедиться, что с ним все в порядке.

Вот и Ялта. О-го-го, хорошенькое место мы нашли для встречи. Прямо нутром чувствую – город буквально напичкан ГБшниками! Одни эти дорогие «волги» с серебристой отражающей пленкой на заднем стекле и дополнительными антеннами снуют взад-вперед одна за другой. В Крыму, неподалеку должна быть дача Брежнева. Может, из-за этого?

Ну, нет, это что-то особенное. Поди же, наверное, и в Москве ГБ есть чем заниматься, но такую «демонстрацию присутствия» я вижу в первый раз!

А вон и Феликс на условленном месте. Слава Богу, жив и невредим.

— Слушай, давай, пока еще не стемнело, рванем отсюда через горы куда подальше. В этом супе, где ГБ, как клецки, мне что-то не нравится.

— Что ж, мы ничего не теряем. Вперед!

Уже затемно добираемся до Алушты. Отсюда удобное морское сообщение с Симеизом. Где-то полтора часа катером. Главное – не показываться ни в Ялте, ни в Алупке. Там нас могут ждать.

Интересно, удалось ли и остальным ускользнуть, как нам. Ой, боюсь, что надо рассчитывать на худшее.

Следующий день — 17 Таммуза. Наступает всегда чреватый неприятностями период – три недели до 9 Ава. Как-то он сложится в этом году?

Приятна морская прогулка из Алушты в Симеиз. Можно, кажется на полтора часа расслабиться, дышать морским воздухом, не думая ни о чем. Но не успели мы миновать Ялту, откуда ни возьмись, налетела буря. Темные тучи вмиг затянули все небо. В считанные минуты ласковые волны, только что лизавшие борта, превратились во враждебные тяжелые валы, лупящие с неуемной силой по корпусу суденышка. Катер едва-едва продвигается вперед. Что же будет?

С такой скоростью мы неминуемо опоздаем. Боже мой, ну кто же мог предвидеть такую бурю в разгар лета!

— Приносим извинения пассажирам, — раздается объявление, — из-за штормовой погоды рейс не может быть продолжен, катер проследует только до Алупки.

Боже мой, нас везут в Алупку! Именно этого мы больше всего стремились избежать! Мы из кожи лезли вон, чтобы не быть здесь. Для этого придумали сложный план. И все напрасно, сколько сил и времени потратили впустую! Будто вся природа восстала против тебя, и как ни ухищряйся, все рассыпается, как песок!

Вылезаем на берег, припустил дождь. Быстрее, быстрее покинуть пристань, может, не подцепим «хвост». Только не приближаться к району бывшей дачи. Лезем по крутому холму, карабкаемся все вверх и вверх. Вот и шоссе. Вон кто-то едет. Поднимаю руку. Маленькая удача. Двадцать минут езды, и мы в Симеизе.

Наши уже на месте встречи, но и чертов фургон уже припаркован поблизости. А вот и две характерные «волги» ощерились антеннами.

Да… нужно, отчаянно нужно обсудить положение, что-то решить, пока еще не поздно. Попробуем удалиться от электронного уха в парк. Но только присели на скамейку, как на соседней скамейке откуда ни возьмись вырос парень в спортивном костюме и подросток. Мы пересели на лавочку подальше. Передвинулись за нами и они. Еще раз передвинулись, а они, как привязанные невидимой нитью, следуют за нами. А ведь лавочки- то почти все пустые. Сидя почти вплотную к нам, старший с нагловатой ухмылкой что-то повествует младшему.

Да…. Взялись за нас серьезно. Но надо как-то наметить планы. А здесь не поговоришь. Наклонившись к самому уху, договариваемся намеками о новом месте встречи: “Вечером в 8, в Ялте”.

Наступает вечер. В назначенный час мы с Феликсом на месте. Ждем. Время идет, их однако нет. Зато кишат, кишат агенты. То и дело ловишь внимательные, враждебно-отчужденные скользкие взгляды.

— Смотри, он уже идет, — Феликс от возбуждения сжал мою руку.

— Кто идет? — спрашиваю.

Да этот увечный, я его видел вон на том углу полчаса назад. Собирал милостыню, притворяясь наполовину парализованным.

Да. Похоже дела серьезные.

8:30 – их нет… 9 – их нет. 9:30 – их все еще нет!

Первый раз за все время я начинаю терять самообладание. Холодящим страхом пронзает мысль – с ними что-то случилось! Слу-чи-лось! Мы оставили их беззащитными, неопытными, отдали на растерзание! Боже мой. И уже тяжелой массой наваливается животный, панический страх. Где их искать теперь, как вызволить?

— Похоже, нет смысла стоять здесь, — говорит Феликс. — Мы лишь привлекаем к себе внимание.

— Ну что нам остается. Поехали, разве, обратно в Симеиз. Может, они перепутали и ждут нас там. Или, может быть, они разделились и кого-то там оставили. или какой-нибудь там найдем намек.

Феликс немедленно пошел вперед. Стараясь держаться на максимальном отдалении, последовал за ним и я. Вечерние улицы бурлят пестрой толпой отдыхающих. В несколько минут как-то неожиданно стемнело. Чтобы не потерять его из вида, подхожу к Феликсу поближе. Но не тут-то было. Не успел я приблизиться, как красный светофор разделил нас. Стою минуту как на иголках, не в силах ничего изменить. Вот, наконец, зеленый. Одним прыжком я пересекаю улицу…

Но где же он? Уже совсем стемнело. Пестрит перед глазами безмятежный поток отдыхающих. Ну, где же он? В отчаянии до ряби в глазах напряженно всматриваюсь в толпу. Нет его, будто и не бывало никогда! Почти бегом бросаюсь вперед. Улица, еще улица, вправо, влево. Куда там, его и след простыл! Куда, куда бежать?

И внезапно страх — дикий, панический, безоглядный — пронизывает меня. Страх одинокого путника, затерявшегося в огромной пустыне. Никогда, кажется, я не испытывал такого жуткого страха.

Дрожа, как в лихорадке, я повернулся назад и пошел, тяжело ступая ватными ногами. Пошел куда попало, не разбирая улиц.

Невидящими глазами смотрю, как бы нехотя, вперед, а в возбужденном усталом мозгу роятся, роятся картины — одна страшнее другой….

— Саша, — я резко поворачиваюсь: глаза мои отказываются верить!

Да это же Феликс! Раскрыв рот в бесшумном крике, я бросился к нему.

Мгновение, и весь мир преобразился. Какая-то радостная музыка вдруг проникла в мое сознание, и безжалостные клещи страха слегка разжались.

Ну, рванули в Симеиз, каждая минута дорога.

Опрометью мы бросились к автобусу. Как вовремя: минута, и автобус отправляется. Еще полчаса, и мы в Симеизе. Увы, на знакомом месте зловещая пустота… Ни весточки, ни намека!

И что-то словно оборвалось внутри. Как побитые собаки, потухшие, потерявшие надежду, возвращаемся в Ялту. Механически переступая ногами, как заведенные игрушки, тащимся бесцельно по городу. Вот снова условленное место, где мы должны были встретиться три часа назад. Эх, как давно это было. Где-то все теперь? Что-то с ними стало? Как ужасно это ощущение беспомощности, безнадежности.

Ноги выносят снова и снова на одну из центральных улиц. Подземный переход. Перейти что ли? Впрочем, зачем? Вдруг из перехода выплывает копна огненно-рыжих волос. Не веря своим глазам, я всматриваюсь в показавшееся лицо.

— Голда!! — вздрогнув, она поворачивается ко мне.

— Это ты? Феликс тоже? Вы живы, на свободе? Боже мой, Боже мой, где же вы были, мы были уверены, что вас арестовали!

— Погоди, погоди, а что остальные, где они, что с ними?

— Все в порядке, все живы – здоровы.

— Но почему же вы не пришли на встречу в 8?

— Мы-то пришли, это вы не пришли. Мы вас ждали до 10!

— Постой, постой, а где вы нас ждали?

— Где-где! В Симеизе.

— Ах, вот в чем дело! Мы-то вас ждали в Ялте…

Наверное, когда утром в парке полушепотом и намеками договаривались о вечерней встрече из-за нервного возбуждения не поняли друг друга. Впрочем, теперь это все неважно. Главное, что все живы и на свободе.

— Да, уж!

— Но это же просто чудо из чудес, что мы вот так встретились. Подумать только, ночью, не сговариваясь, оказаться в большом городе точно в ту же секунду в одном и том же месте! Вероятность такого события ничтожна.

— На самом деле даже еще меньше, чем ты думаешь. Представь себе, по дороге Валера наткнулся на свою старую знакомую. Слово за слово и… пропустили автобус. До чего же я на него рассердилась!

— Здорово, просто здорово! Но что же в это время делали остальные, и как прошел весь день? Расскажи, собственно, по порядку, что происходило после того, как мы расстались вчера вечером.

— Вчера, как вы ушли, зачем-то вышли из дома Саша и Шмулик. В доме остались одни женщины. И тут началось. Они будто ждали этого момента: откуда ни возьмись наряд милиции и дружинники. Ворвались с шумом и криком:

— У вас здесь живут непрописанные! Немедленно предъявите помещение к досмотру! (Как хорошо, что тебя и Феликса уже не было).

Наши женщины не растерялись, закрыли собой вход и потребовали предъявить ордер на обыск.

— Что? Ордер на обыск? Права здесь качать будете?! А визу в Израиль вам не надо предъявить?

С руганью и криками приближаются, размахивая руками и делая угрожающие жесты. Кажется, они совсем потеряли контроль над собой. Еще секунда, и разорвут на части!

Спасла положение Эстер — она вдруг как заорет истошным голосом: «Вызовите КГБ, срочно вызовите КГБ!» От неожиданности милиционеры растерялись. Почему это вдруг они апеллируют к КГБ, когда сам же КГБ и приказал произвести обыск? Однако инструкции на это счет, видимо, не было, и милиция ретировалась. Паспорта, впрочем, не вернули.

Вместо них пришел ГБшник в штатском и начал допрос. С одной стороны, с другой стороны, а все к одному клонит – кто же был из Москвы и кто же снял помещение? Ничего не добившись, паспорта все же вернул.

Хозяину сказали, что уедем к полудню, чтобы усыпить, по возможности, бдительность. А сами собрали вещи ночью. С рассветом собрались было улизнуть, но не тут-то было. ГБшники так и роились вокруг. Тогда решили не мучиться, а спокойно ехать на автобусе. Тогда одна ГБшная машина ехала перед автобусом, а вторая замыкала процессию. Ну, почти как правительственный кортеж!

Когда приехали в Симеиз, злополучный фургон с башенкой уже стоял и будто поджидал нас. Вскоре приехали и вы с Феликсом.

— Ну, а что вы делали потом, после нашей не слишком удачной попытки поговорить в парке?

Это было 17 Таммуза. Мы поехали в Ялту частями. К Поле подошли в порту и сказали: лучше бы вам уехать подобру-поздорову! Из порта пошли в город, зашли в кафе-мороженое. Не успели мы войти, как все, кто сидел в кафе, будто по команде повернули голову. Как по взмаху невидимой дирижерской палочки, с виду совершенно обычные люди, еще минуту назад мирно сидевшие за столиками, обычные прохожие, входившие в кафе, вдруг, словно сорвавшись с цепи, бросились на нас, и с остервенением, истерически размахивая руками, начали выкрикивать угрозы и грязные ругательства:

— Гитлер рано умер! Наденьте, наконец, желтые звезды!

Казалось, что мы сходим с ума. Этот неожиданный фантасмагорический оркестр, в котором участвовало много десятков человек, все поголовно, будто взятый из фильмов ужасов, потряс нас. Кажется, такой мощной психической атаки я еще не видела. Массовая сцена, где были заняты столь многие, вроде бы совершенно обычные люди, каждый из которых оказался ГБшником и в мгновение ока превратился в исчадие ада, казалось, была за гранью реальности. Трудно придумать более впечатляющую демонстрацию силы и вездесущности организации…

— Чего же они хотели, собственно?

— Думаю, что главная цель психической атаки была все та же — основательно запугать нас, раздавить психологически, заставить прекратить летние лагеря, да и вообще еврейскую деятельность. Ну и к тому же, чтобы мы боялись даже сунуть нос в эти края.

Когда вышли погулять, на каждом углу встречали калек, которые злобно и угрожающе шипели нам проклятия и оскорбления. Позже мы видели этих «калек» в другом месте, где они прекрасно передвигались!

Саша случайно «склеил» девушку с турбазы. Ночью удалось затащить всех туда. Не успели войти, как через окно стали видны ГБшные машины, послышались голоса: проверка паспортов. Пришлось ретироваться через окно. Девушка была знакома с ГБшниками. Потом сказала нам: «Ребята, вы чего натворили? Вся крымская ГБ поставлена на ноги, отменили даже отпуска. Только вами все и занимаются!»

Пришлось крутиться по городу. Тотальная слежка. За нами вплотную демонстративно следуют и пешие, и машины. По дороге провоцировали – грубо приставали к девушкам, чтобы спровоцировать парней на драку.

Снова кто-то подошел и сказал: «Ребята, в городе полно хулиганов, мы не всегда можем вас защитить.»

— Что ж, Голда, ясно — снять другое место и продолжить занятия нам не дадут. Придется разъезжаться. Пойдем, успокоим всех остальных. Несмотря на все угрозы мы все живы — здоровы!

Переночевали около вокзала. Ранним утром на троллейбусе решили отправиться в Симферополь. Один из пассажиров, стоявших на остановке, в последний момент не вошел в троллейбус, но многозначительно посмотрел на нас. Наконец-то, думаем, хоть час езды до Симферополя отдохнем от них. Тут троллейбус почему-то остановился, хоть и не было остановки, и вошел молодой человек, который немедленно придвинулся к нам поближе….

С нашим отъездом местная ГБ успокоилась и перестала искать летние лагеря. И в сентябре в Керчи безо всяких помех были проведены исподволь подготовленные малые лагеря Беллой Рабинович, Борей Дубровским, Феликсом и Голдой.

Еще горит, как пощечина, оскорбительное ощущение после разгрома летнего лагеря в Алупке. Но я не раздавлен, нет. Проходят считанные дни, и вот я собрался в новую поездку.

На этот раз — на Кавказ с Раши Абаевым. Раши — неординарная личность: горский еврей из потомственной религиозной семьи, шойхет и моэль, он переехал в Грузию, выучил грузинский язык и много лет работал в еврейских общинах Грузии. В последние годы он перебрался в Ленинград, вполне адаптировался к ашкеназскому образу жизни и даже выучил идиш. Нынче он принадлежит к истеблишменту ленинградской синагоги. Поскольку предложение о совместной деятельности исходит от него, я долго-долго присматриваюсь и собираю о нем сведения.

Хотя, если следовать логике, он должен находиться под «колпаком» КГБ, информация, которую я получил, свидетельствует об обратном. Что ж, мы поедем с ним по еврейским общинам Грузии в те места, в которые я сам в любом случае не смогу добраться. Даже если продаст, особенного ущерба делу это не нанесет.

И вот мы в Грузии. Мы долго выискиваем какие-нибудь связи в Кутаиси. Мои источники сообщают мне, что там есть строго законспирированная ешива. Но нет, нам так и не удается на нее выйти. И все же Раши находит какие-то концы ниточки, и мы встречаемся с людьми, заинтересованными в изучении иврита.

Отправляемся в Цхинвали, Гори и, наконец, возвращаемся в Тбилиси. Всю дорогу внимательно присматриваюсь к Раши – нет, не чувствую ни малейшей неискренности. Впрочем, приехав в Москву, мы вскоре увидим: изменилось ли что-нибудь в поведении властей, оперируют ли они новой информацией о грузинской общине. Хотя, конечно, они могут затаить информацию надолго, ведь ясно – идет игра высокого класса.

Мы расстаемся с Раши Абаевым, и я перебираюсь в Баку. В Баку много евреев – ашкеназских и горских. И там, представьте себе, тоже есть человек по имени Раши. А у меня есть кое-какие зацепки среди местных ашкеназов. В Баку все евреи знают друг друга, очень сплоченная община. Как хочется развернуть здесь что-то серьезное! Встречаюсь с профессором Михаилом Фарбером и с молодой восходящей звездой Леней Зильберштейном. Леня — человек с мотивацией и потенциалом. Долгий приятный след оставило у меня общение с ним.

Между тем Раши знакомит меня с семьей бакинского раввина.

— Раввин настоящий, не ставленник КГБ, — шепчет мне Раши, — но он не очень хотел бы участвовать в еврейской деятельности, управляемой из Москвы. А вот дочь его, может быть, не против. Не поговорить ли с ней?

С дочерью бакинского раввина мы ведем осторожную беседу – нечто вроде взаимной разведки. Видимо, эта миниатюрная девушка наделена особым даром видения.

— Вы делаете хорошее дело, жаль, что я не смогу в нем участвовать. Но ты, — вдруг перешла она на “ты”, — я вижу, что ты работаешь на износ. Ты губишь свою личность. Кто-то должен тебе это сказать. В Торе написано, что человек создан “бе-целэм”, — по образу Всевышнего. Губя свою личность, ты пренебрегаешь заложенным в тебе божественным образом!

Эта простая мысль поразила меня: Боже, как она права! Но, парадоксальным образом, я не почувствовал ни огорчения, ни страха, пожалуй — даже удовлетворение и гордость. Да, я плачу высокую цену; если хочешь, это своего рода самопожертвование. Тихое самопожертвование в безвестности. Я получаю какое-то сладкое скрытое удовлетворение от своей тайны…. Странно и непохоже устроены люди: некоторым приносит удовлетворение известность. Но есть и такие, вроде меня, для которых обладание тайной важнее.

Я, безусловно, работаю на износ, в ущерб моей личности. Разве это плохо, разве это недостойная плата? Разве самоотречение – некошерный поступок? Что, разве евреи не жертвовали большим во имя Всевышнего?

В конце августа возвращаюсь в Москву. Город полнится дурными слухами, которые распускает одна влиятельная дама: будто бы я проявил трусость: сбежал, бросив группу. Юлий Кошаровский срочно ищет встречи со мной, чтобы рассказать подробности.

— Саша, я уже дважды говорил с ней, просил прекратить это. Я поговорю с ней в третий раз самым решительным образом, но учти – такие слухи уже ходят.

Однако нет, не поддаваться, не давать чувству оскорбления и горечи выбить себя из колеи: слишком велики ставки в этой игре.

Я начал вести новую учебную группу, в нее влились Миша Гольдгубер и Леня Шпиц — два очень перспективных студента. Между тем замученная преследованиями Голда перебирается из Тбилиси в Ереван. Надеюсь, там ей будет спокойнее.

Ноябрь 1982 года. Смерть Брежнева. К кому теперь перейдет руководство страны? Идет тайная борьба между двумя возможными преемниками: Черненко и Андроповым. Может, все-таки Черненко? Нет, преемником Брежнева назначен Андропов, руководитель КГБ. Это означает, что КГБ впервые абсолютно открыто пришел к власти в стране. Боже, какие черные наступили времена!

Методы правления Андропова без промедления дают о себе знать: в стране воцарился тотальный полицейский режим. Прохожих хватают прямо на улицах:

— Почему не на рабочем месте?

Если нет уважительной причины, сообщают на работу. Кажется, такого не было даже при Сталине.

В Киеве прошел обыск у Беренштейнов. За мной — открытая слежка: стоит выйти на улицу, за мной, как привязанная, едет ощерившаяся антеннами черная “волга”, намекая: «Знай, придет твой час, мы выжидаем». Через пару недель черная “волга” исчезает так же неожиданно, как появилась. Но я начеку, мои внутренние антенны по-прежнему настроены на волну сыщиков. Кажется, мой натренированный взгляд вылавливает их почти всегда.

Но вот как-то раз прямо за мной пристраивается четверка людей. Демонстративно, на близком расстоянии – метров десять-пятнадцать — следуют за мной. Останавливаюсь у витрины — останавливаются рядом. Захожу в магазин — ждут у входа.

Не отпуская, идут, идут, идут и идут. Ей-Богу, основательно действует на нервы! Но главное не это. Что за лица, какие-то серые, словно смазанные, черты, которые и описать-то невозможно. Где они только таких выискивают? И, честно признаться, я никогда бы ни в одном из них не распознал агента КГБ. Но сейчас они не прячутся — наоборот, они нарочито на виду, словно стараясь показать: «Вообразил, что ты такой большой спец, так учти, есть слежка, которую ты не видишь, а мы всегда у тебя на хвосте.»

Жутковато от этих безликих физиономий, от «никакого» выражения лица человекоподобных роботов, через которое просвечивает тупая угроза. Да, неплохая психическая атака.

Проходит неделя. Перед моим носом вырастают двое. Предъявляют удостоверения сотрудников уголовного розыска:

— Ваш паспорт.

Показываю. Долго, внимательно смотрят, переводя взгляд то на меня, то на паспорт, словно что-то вынюхивают. Терпеливо жду.

— Вы очень похожи на уголовного преступника, объявленного в розыск. Мы к вам еще вернемся. Возвращают мне паспорт и исчезают.

Арестован Иосиф Бегун, уже в третий раз. В качестве свидетеля тягают Юлика Кошаровского, давление на него резко усиливается.

— Юлик, тебе нужно отойти в сторону, — дружно говорим ему все мы.

И вот учительский семинар передается Леве Городецкому, а все финансовые заботы по проекту «городов», увы, тоже ложатся на меня. Теперь и эмиссары “Бюро по связям” Израиля, посещающие Москву раз в несколько месяцев, будут заезжать вместо Юлика ко мне.

— Как я их распознаю, Юлик? Ведь это не шутка. Они, наверное, захотят получить у меня информацию о проекте?

— Не беспокойся, есть опознавательный знак, пароль. Вот смотри — Кошаровский показывает остроумный пароль. — Его время от времени меняют, и тогда показывают следующий. Эта система работает, как швейцарский хронометр.

Хронометр хронометром, но Юлик основательно выведен из игры! Как дополнительно взять на себя финансовый вопрос, да еще с учетом того, что время стало особенно тревожным, непонятно. Сильный перебор: слишком много функций возложено лично на меня. Нужно перестроить всю систему: в идеале все виды деятельности нужно распределить между разными людьми, но с “перехлестом”, с “наложением”, чтобы была взаимозаменяемость, и чтобы никакой конкретный вопрос не зависел, не дай Бог, от одного человека. Надо постараться в Москве вовлечь в проект хотя бы парочку новых людей, иначе все рухнет.

1_Zeev Geyzel2 У меня начал заниматься Зеэв Гейзель, очень яркий человек. Он всегда в центре внимания, ставит замечательные пуримшпили, проводит превосходные седеры. Куда ни придешь, везде виден Гейзель. Характер открытый, немного импульсивный – такой человек меньше всего подходит для подпольной деятельности, а жаль: Гейзель предан делу, потенциал его огромен. О человеческих качествах Зеэва мне известно давно: многие пересекались с ним в студенческие годы, с этим проблем нет.

А вдруг сыграть необычно, нешаблонно? Ведь теми же глазами на него смотрит аналитик КГБ, который придет к такому же выводу: Гейзель не подходит для подпольной деятельности. Значит, именно в этом его подозревать не будут. А раз так, то кое-что он мог бы взять на себя, если захочет. И… Гейзель сразу соглашается. Отлично! Это позволит вывести Реувена из-под удара, а то на нем тоже замкнулось слишком много всего. Для начала Гейзель станет связующим звеном с фотографами при заказе литературы и учебных пособий.

Между тем власти начали новую волну давления. Учеников Миши и Оксаны вызывают и через них настойчиво передают угрозы и мне, и Мише.

Знакомлюсь с Фридой Натура и ее сыновьями из Куйбышева. Превосходные люди с сильной мотивацией, только нужно организовать их обучение и снабжение материалами. Фрида готова выполнять поручения в масштабе всей страны. Это, между прочим, интересная модель. Власти еще не привыкли к такой мысли, что женщины постарше, мамы, стали выполнять самостоятельные глобальные функции. Скорее всего, их перемещения меньше привлекут внимание властей. Это правильно. Применим и в Одессе — раз ГБ парализовала работу в самой Одессе, мы переориентируем одесскую группу.

Отправляюсь с тайной миссией в Одессу. После небольшого курса переподготовки Элла, мама Шаи Гиссера, отправляется в Запорожье, а Хана Непомнящая – по другим городам Украины. Сама Эда отправляется в Киев вести интенсивный курс обучения. Пустующая московская квартира Левы Суда превращена в координаторский пункт работы в масштабе всей страны. Несемся вперед на всех парах. Мне кажется, что времени у нас остается не так много.

Мама:

Телефон наш прослушивался, нам даже не отключали его ни разу, как делали это некоторым другим – в наказание. По-видимому, подслушивать считали более важным. Однажды, когда я сняла трубку на звонок, меня спросил деловитый женский голос:

— Это шестнадцатая кабина?

— Это квартира, — ответила я, уверенная, что это ошибка.

— Квартира Холмянских? — спросил тот же голос.

— Да, — с изумлением ответила я, не сразу поняв значения этого вопроса.

Так мы узнали, что являемся обладателями собственной кабины на телефонной станции. Вероятно, в дополнение к записи телефонных разговоров был еще и живой “слухач”, по-видимому, чтобы быстрее можно было реагировать на информацию. Он-то и сидел в «нашей» кабине.

Как-то испортился телефон, и мы позвонили на телефонную станцию с просьбой отремонтировать его. Прислали мастера, который добросовестно ликвидировал неисправность, но я почувствовала, что это необычный мастер, и очень тщательно смотрела за его руками, когда он копался в аппарате. Но в аппарат ничего не вставляли, по-видимому, это делалось как-то иначе. Я обратила внимание, что на третьем или четвертом пальце правой руки у него только одна фаланга.

Однажды, когда Саша уехал в очередную поездку, после его ухода из дома мы обнаружили забытую им сумку. Мы решили, что он будет огорчен этим, и поехали на такси его разыскивать. Когда Саша появился и взял сумку, мы присели на скамейке в метро. Вдруг я буквально ощутила присутствие шпика, который стоял к нам вплотную, прижавшись к стене. Его напряженное лицо показалось мне знакомым. Подошел поезд, мы продолжали сидеть, а он стоял, не двигаясь с места. Когда подошел следующий поезд, Гриша сказал:

— Ну, поедем, что ли, — и приподнялся.

Сосед мой немедленно направился к поезду, я тоже встала, и в этот момент увидела его опущенную руку с одной фалангой на пальце…

ГБ назойливо следила уже за всей нашей семьей. Нас постоянно провожали самые разные люди: парни с плоскими “никакими” лицами, коренастые тетки с большими хозяйственными сумками, вульгарно раскрашенные девицы. Мы чувствовали их сразу.

Мы часто договаривались с Мишей встретиться в метро, иногда нужно было обсудить что-нибудь, передать что-нибудь из продуктов или вещей, иногда просто повидаться, времени у него было мало. Договаривались по телефону. Не было случая, чтобы кто-нибудь не ожидал нас на месте встречи и не впивался глазами, когда я и Миша открывали свои сумки, чтобы передать друг другу вещи.

Ну, а дома, в квартире слежка за нами была поставлена на широкую ногу. Дверь в дверь с нашей квартирой была квартира, где жили профессиональные стукачи – мать и сын. Мать работала грубо – она садилась на табурет перед приоткрытой дверью и почти откровенно наблюдала за приходящими к нам. Сын, Валерка, аспирант географического факультета МГУ, часами стоял с сигаретой и газетой в руках перед нашей дверью.

Однажды мы поняли, каким образом им удается сразу направить за Сашей шпика, когда он выходит из дома. Когда Саша уходил, я всегда «провожала» его через дверной глазок, а потом выходила на балкон и смотрела, пока он не спускался в метро. Иногда ясно было видно, что за ним спешит шпик. Как-то раз, когда Саша вышел к лифту, сосед стоял на своем посту. Не успела за Сашей закрыться кабина лифта, как сосед одним прыжком вскочил в свою квартиру и через несколько секунд вышел снова, уже не спеша, постоял некоторое время, — а вдруг Саша забыл что-нибудь и еще раз вернется, — и спокойно зашел к себе. Я видела все это в глазок. По-видимому, он просто нажал кнопку. Ему, вероятно, установили сигнализацию, при помощи которой он мог сообщить живущему в нашем или в соседнем доме шпику, что Саша вышел из дома.

И оборудования немало потратили на нас. Долбили стену, граничащую с квартирой Валерки. Долбили, сверлили долго и многократно стену, граничащую с квартирой из другого подъезда. Однажды целая команда мужиков с грохотом и топотом поднялась на лестницу, ведущую на чердак над нашей квартирой, — будто для их удобства мы жили на последнем этаже. Я выглянула на шум и спросила, что случилось.

— Пока еще ничего, — издевательским тоном многозначительно ответил мне один из них.

Они установили микрофоны или другую технику подслушивания над нашим потолком и особенно около вентиляционных решеток. Таким образом, мы были окружены подслушивающими устройствами со всех сторон. Они, вероятно, получали неплохое пространственное звучание наших голосов.

Остановив разом в начале 80х гигантский маховик отъезда, власти создали в стране невиданную ситуацию: десятки тысяч человек оказались в отказе. Массы людей, которых всколыхнула, заразила идея отъезда, и не предполагали вовсе, что врата Союза могут так внезапно и наглухо закрыться. Уволившись с работы, забрав детей из школы, сдав квартиры, порвав многие связи, они вдруг очутились за закрытыми дверями — надолго, если не навсегда. Как рыбы, выброшенные на сухой берег, задыхаясь от нехватки кислорода…

По всей стране власти ясно говорят, — да, в прошлом мы давали разрешения. В настоящее время эта ошибочная практика пересматривается. В конечном счете она привела к массовой «утечке мозгов», которые являются одним из главных ресурсов страны. С какой стати нам укреплять враждебные империалистические государства.

Это повторяется повсеместно все вновь и вновь, тон властей становится все наглее, и во многих местах, где власти ведут себя особенно разнузданно, как на Украине, многие начинают забирать поданные на отъезд документы обратно. Надежда на отъезд из постылой страны начинает постепенно покидать людей. В массовом порядке новые отказники начинают искать какие-нибудь способы заново приспособиться к обществу. Уже не ищут более временные работы — лишь бы перекантоваться несколько месяцев до отъезда. Теперь пытаются заново выстроить себе постоянный быт и существование. Отъезд? Да, была такая мечта. Увы, ей, видимо, не суждено было сбыться….

В кругах активистов настроение, однако, совершенно иное. Здесь пытаются найти видение того, что с нами происходит, в широком историческом контексте. Может, не случайно внезапно прекратился отъезд. Может мы должны повариться еще здесь? Может, только здесь есть нечто, что мы должны сделать, увидеть, осмыслить? Многие, и особенно более молодые, ищут замену тому духовному вакууму, который охватил страну.

Еврейские головы погружаются в поиск ответов. Резко разрастаются кружки по изучению еврейской истории. Что представляет собой наше национальное наследие? Что, собственно, значит быть евреем? Но больше всего изменилось отношение к религии. Бурно расширяется деятельность всех религиозных групп. Появляются все новые и новые лица. Часть моих учеников также начинают посещать уроки Торы. А может, нас насильственно оставили здесь, чтобы мы начали учить Тору? Чтобы мы укоренили нашу деятельность изучения иврита и Торы?

Почти в каждой моей группе меня атакуют ученики потоком острых вопросов о тайне еврейского выживания, о роли религии в еврейском государстве, о сущности еврейских праздников, о том, как можно предотвратить физическую ассимиляцию. Появляются и вопросы собственно по Торе. Предполагается, что раз я учитель, то должен разбираться во всем… Но откуда же мне знать? Все чаще не знаю, что ответить. Мне приходится звонить и советоваться с другими учителями. Но и это не всегда выручает. Чтобы не терять лицо, достаю “Хумаш” и пытаюсь разбирать что-то самостоятельно.

Но, увы, я болезненно чувствую, насколько мои ответы поверхностны и зачастую неубедительны. Мне не хватает глубины, не хватает знаний. Того, что еще вчера было совершенно достаточно, чтобы быть учителем с большой буквы, сегодня уже не хватает. И вообще смертельно ненавижу дилетантство. Ну что ж, надо самому пойти на занятия Торой.

Лева Фридлендер знакомит меня с Довом Конторером. Про Дова я знаю давно. Моя четко реагирующая информационная сеть сообщила: он выполняет деликатные поездки по поручению Семена Абрамовича Янтовского, которые спонсирует ХАБАД. Семен Абрамович, святой человек, в свои годы взял на себя нелегкую миссию: составить описание и сделать фотографии разрушенных советской властью синагог по всей территории Советского Союза. И Дов – подвижный, еще мало известный властям человек, – активно помогает ему в этом.

 

2_Dov Kontorer

Дов Конторер

 

Дов Конторер

Мы познакомились в конце 82-го года. Я толком не знал тогда, кто ты и чем занимаешься. Ты держался человеком серьезным и был очень скрытен. Никакой своей информации, то есть известных тебе адресов в тех городах, куда я направлялся, ты мне тогда не дал, но при этом всячески интересовался тем, что я сам смогу раздобыть в плане перспективных контактов. Было в тебе что-то весомое и убедительное.

После этой поездки мы снова встретились с тобой в Москве, в январе 83-го года. Судя по всему, ты был доволен результатами произведенной мною разведки. Ты рассказал мне о том, что не имело названия, но было, по сути дела, огромным проектом по планомерному распространению иврита и еврейской литературы в удаленных от Москвы городах, по всей территории Советского Союза.

К тому времени, когда ты предложил мне сотрудничество, в проекте «Города» уже были установившиеся правила игры, разительно не похожие на то, что было принято во всех остальных известных мне сферах полуподпольной еврейской деятельности.

Самой главной чертой проекта была конспирация. Люди, изучавшие в те годы иврит в Москве, не кричали на каждом шагу о своих занятиях, но в целом это сообщество было открытым. Во всяком случае, оно имело определенные «порталы», которые заинтересованный человек, если он не вызывал подозрений, мог отыскать. То же самое относилось и к московским религиозным группам. Что же до «Городов», то они, во-первых, очень мало кому были известны как конкретный проект.

Во-вторых, те, кто знали о нем извне, не будучи сами прямыми участниками проекта, знали очень немногое. В-третьих, известных «порталов» для доступа в проект не было, поскольку ты сам (или потом уже мы) отбирал участников. В-четвертых, непосредственных участников проекта в Москве было очень мало, и они придерживались исключительно строгих правил конспирации. Всё, что имело касательство к «Городам», держалось в глубокой тайне. Даже от своих.

Я был потрясен твоим предложением, когда до меня дошел его смысл. Мне было тогда 19 лет от роду, а тут — масштабный проект, конспирация, серьезное дело. Так началось наше интенсивное сотрудничество, которое продолжалось до драматических летних событий 1984 года. В течение этих полутора лет я ездил очень часто: обычно раз в месяц — на неделю, а случалось — и по две поездки в месяц.

Помимо безусловной еврейской мотивированности, ключевые люди, вовлекаемые в проект «Города», должны были соответствовать определенным критериям: уметь производить более или менее располагающее впечатление на новых знакомых, знать иврит, уметь преподавать, обладать определенной подвижностью, любопытством к жизни и, конечно, умением держать язык за зубами.

Моя деятельность в проекте состояла из трех основных частей: преподавания, распространения литературы и обеспечения коммуникаций. Эти части были тесно связаны между собой. Кроме того, мне приходилось периодически выполнять некоторые дополнительные задачи технического и «аварийного» свойства.

Но основными частями в моей работе были преподавание, распространение литературы и обеспечение коммуникаций. Преподаванием я занимался как в Москве, так и на выезде. В Москве у меня были обычные группы местных учеников, такие же, как у других преподавателей иврита, но, кроме того, мне часто приходилось заниматься обучением иногородних.

Выездное преподавание могло быть индивидуальным, когда в каком-то городе появлялся человек, подававший большие надежды, то есть, как правило, сравнительно молодой, одаренный, энергичный и не трусливый. Это оправдывало наши затраты, направленные на то, чтобы быстро сделать из него хорошего преподавателя иврита. Но чаще обучение велось в рамках группы или в междугороднем учебном лагере, куда мы созывали людей из разных мест.

Постепенно мы разработали особый курс, который позволял в рамках нашего летнего лагеря или индивидуальных занятий с человеком, приезжавшим в Москву на пару недель, «вбить» в ученика очень много информации – с тем, чтобы он потом в течение года ее постепенно осваивал. Уникальность нашей методики позволяла ввести эту информацию очень плотно. Ученик на каждом уроке получал несметное количество корневых ассоциаций, множество сведений по грамматике и т.п. За две недели занятий он исписывал мелким почерком несколько толстых тетрадей. Подобный объем невозможно усвоить в течение короткого срока, но эта методика позволяла ученику продвигаться затем вперед в течение следующего года, постепенно осваивая охваченный на наших занятиях материал.

Однако в то время наше “ноу-хау” было исключительно ценным. Человек, прошедший обучение по разработанной нами методике, мог затем не только осваивать пройденный за две-три недели интенсивных занятий материал, но также преподавать его собственным ученикам. Центральная идея состояла в том, чтобы превратить изучение иврита в самовоспроизводящийся процесс, при котором мастерство конкретного учителя, работающего в условиях полной или почти полной изоляции, играет вторичную роль, поскольку его недостатки компенсируются общей продуманностью курса.

Занятно: мы не осознавали тогда, что решаем новаторскую задачу. Ведь никаких методологий, технологий, знаний о том, как это делается «по науке», нам никто не давал. Все необходимое придумывалось нами самостоятельно, рождалось в ходе живого эксперимента. Лишь много лет спустя я осознал, что наши разработки в области грамматического и лексического сопровождения существующего лингофонного курса, повышавшие эффективность этого курса во много раз и приводившие его в соответствие с нашими нетривиальными нуждами, были по-своему уникальны.

Распространение еврейской литературы на русском языке осуществлялось параллельно с преподаванием иврита. Каждый подготовленный нами учитель или человек, не ставший учителем, но проявивший достаточно высокий уровень еврейской мотивации, становился местным распространителем литературы, которую мы ему регулярно поставляли. Это были десятки наименований книг по древней и современной еврейской истории, а также переводы классических трудов иудаизма, публицистические сборники, художественные произведения, израильская периодика и т.д.

Печатали, разумеется, фотоспособом, то есть очень затратно, но – с наименьшим риском того, что наши производители будут выслежены по особенностям ксерокопировальной печати.

Стандартная партия книг для переброски представляла собой плотно набитый фотобумагой туристический рюкзак, и сколько таких рюкзаков мы доставили в разные города Советского Союза, теперь уже не установит никто. Сам я возил такие рюкзаки десятки раз, точнее не вспомню.

И, наконец, моя третья задача состояла в обеспечении коммуникаций. Телефоном мы не пользовались, и, таким образом, передача любой информации требовала поездки. Например, если мы собирались провести летом учебный лагерь возле города А, нужно было съездить, иногда – несколько раз, в этот город А, чтобы обо всем договориться с местным человеком, взявшим на себя организацию базы для нашего лагеря. Кроме того, нужно было съездить в города Б, В, Г и Д, откуда в организуемый нами лагерь приглашались ученики.

При этом города Б, В, Г и Д могли находиться на расстоянии в несколько тысяч километров от города А и друг от друга, поскольку критериями при отборе учеников были уровень знаний и наши возможности в плане логистики, а не близость проживания данного человека к городу А. Задача считалась выполненной, когда всем приглашенным было известно, что они должны оказаться в городе А такого-то числа, в такое-то время, возле такого-то ориентира, имея при себе, например, необходимое походное снаряжение.

Ясно, что описанный способ обеспечения коммуникаций был сверхзатратным и крайне обременительным, но он сводил к минимуму фактор риска. По ряду признаков было ясно, что часть моих поездок все же отслеживалась, но я до сих пор уверен в том, что «они» узнавали от силы десятую часть того, что мы делали. В противном случае ты бы не оставался на свободе так долго, мы с Зеэвом Гейзелем не избежали бы тюрьмы, да и число арестов по городам, где власти чувствовали себе намного свободнее, чем в Москве, было бы намного большим.

Люди, с которыми мы поддерживали контакт, были привычны к тому, что у них дома может без всякого предупреждения появиться визитер из Москвы, которому нужно предоставить кров и содействие. Мы, со своей стороны, знали, что иногда поездка за тысячи километров может оказаться бесплодной, поскольку нужный нам человек уехал, например, в командировку. В каких-то случаях необходимую информацию можно было оставить членам его семьи или другим еврейским активистам, жившим в данном городе, но бывало и так, что без личной встречи поездка оказывалась совершенно напрасной.

Нужно, однако, заметить, что в ходе таких поездок дело никогда не ограничивалось одной лишь технической стороной, то есть передачей сухой информации, груза книг и т.п. Визиты «из центра» давали людям ощущение контакта, внимания, общности судеб. Благодаря им наши друзья в Поволжье, Прибалтике и на Украине знали о состоянии дел друг у друга, общались между собой, ощущали свою принадлежность к кругу единомышленников.

В удаленных городах потребность в этом общении была значительно больше, чем в Москве, где к первой половине 80-х годов уже сложилась достаточно крупная еврейская община, состоявшая из множества так или иначе связанных между собой идеологических групп: светских и религиозных сионистов, хабадников, ультраортодоксов различной направленности. Людям в удаленных от Москвы городах было очень важно, что кто-то к ним приезжает, держит их в курсе дел, предлагает им те или иные опции дальнейшего обучения, преподавания и пр.

…Я любил ездить. У меня был вкус к новым местам, к ощущению атмосферы незнакомого города, к виду улиц, живущих своей, немосковской жизнью. Понятно, что люди выбирают себе дело, созвучное их интересам, и если бы я не любил тогда путешествия, то и не оказался бы твоим помощником. Или помогал бы тебе как-то иначе. Но даже при моей охоте к поездкам и легкости на подъем режим 1983-1984 года был совершенно сумасшедшим. Позже я никогда не ездил с такой интенсивностью.

Строгую конспирацию, позволявшую утаить основной объем нашей деятельности, чтобы набирать «штрафные очки» в глазах властей как можно медленнее, мы соблюдали неукоснительно. Мои родители, например, почти никогда не знали, куда именно я уезжаю. Задним числом многие наши предосторожности могут показаться излишними, но именно они позволили нам работать с такой интенсивностью и с относительно малыми потерями. Ясно, что сохранить в тайне всё нам не удавалось, но если бы власти осознали реальный масштаб нашей деятельности в 1983-1984 году, то по делу, которое КГБ называл «Всесоюзный ульпан», посадили бы человек пять в Москве и еще десяток-другой на периферии.

Помимо обеспечения нашей личной безопасности, конспирация позволяла свести к минимуму риск, которому подвергали себя наши друзья в других городах, где уровень терпимости властей был не в пример ниже московского.

Моими основными помощниками стали к 1984 году Валя Лидский и Миша Волков. Обеспечением наших технических нужд занимались Гриша Левицкий и Игорь Мирович. Основным изготовителями фотопечатной продукции были долгое время Гриша Данович и Макс Захарин. Они действовали отдельно от Жени Гурвича и Виктора Фульмахта, наладивших постоянное производство книг для Москвы.

 

3_Valentin Lidsky

Валя Лидский

 

Начинается май (1983). Миша с Оксаной и Максимом уезжают на майские праздники в Одессу. Не проходит и нескольких дней, звонок Оксаны:

— Миша арестован. Получил пятнадцать суток административного ареста.

Боже мой! Звоню, как сумасшедший, по всей Москве, консультируюсь с ветеранами. В конце концов, “сутки” сидели многие. Что можно сделать?!

Похоже, делать здесь нечего. Единственно, Наташа Хасина дала нетривиальный совет: чтобы мы с мамой сами отправились в центральную приемную КГБ.

— Центральная приемная – это не простое место, — говорит Наташа, — там всегда дежурит какой-нибудь офицер высокого ранга. В любом случае, тот факт, что вы сами к ним пришли, — вроде как жест своего рода. Тем более, формально это против ментов. Идите, хуже не будет.

Мы с мамой любим оригинальные ходы. И вот открывается тяжеленная дверь приемной КГБ. Все здесь сделано для того, чтобы внушать ужас и привести просителя к мысли о своей ничтожности пред лицом всесильной организации. Секретарша указывает нам место на диване. Мы устраиваемся поудобнее, и… время течет, но нас не принимают. Не принимают долго, не принимают полчаса, не принимают час.

— Наверное, фотографируют скрытой камерой. Анализируют, как на нас сказывается стресс, — мелькнула в моем мозгу мысль.

Недосыпание, накопившееся за столько времени, бешеная перегрузка, нечеловеческий темп, и… вдруг остановка. Я начинаю чувствовать странную релаксацию, будто бы не принадлежу уже этому миру, будто все вокруг какая-то бутафория, игра, и … крепко засыпаю.

Не знаю, сколько прошло времени, меня будит мама и секретарша возвещает:

— Пройдите в приемную, вас примут.

Нас, действительно, принимает какой-то чин, и по его вальяжным и царственным манерам можно догадаться, что чин немалый. Он смотрит на меня с неподдельным интересом, взглядом человека, который знает многие подробности и про меня, и про моего брата, и то, что я хочу ему сказать, и то, что хочу скрыть. Я тоже внимательно смотрю на его лицо – вдруг удастся понять чуть больше.

Мы с мамой жалуемся, протестуем, возмущаемся. Но он не слушает меня, продолжает внимательно изучать мое лицо, мою манеру речи. И вдруг, по какой-то мимолетной мимике на его лице я понимаю, что он по-своему уважает меня. Уважает как достойного противника. И еще. Я понял: тот факт, что я уснул прямо у них в их логове вместо того, чтобы трястись от страха, — это тоже очко в мою пользу. Как права была Наташа. Со странным ощущением полувыигранной партии, мы возвращаемся с мамой из центральной приемной КГБ.

Я много думал за эти годы о поведении на допросах. Постепенно у меня сложилась своя система, учитывавшая и подходы Альбрехта, и подходы Хасиных. В отличие от системы Альбрехта я рекомендовал говорить поменьше, хотя тоже, подобно ему, советовал настоятельно пресекать всякие попытки увести разговор от темы допроса. Но не молчать. Нет. По опыту знаю — молчать не удается. Говорить надо блоками, желательно повторяясь, не слишком варьируя тему и слова. Вовсе не надо заботиться о связности речи и ее релевантности вопросам следователя. И вообще, чем нелепее и дальше от логики — тем лучше. Например, если допрашивают даму, то будет неплохо, если она вдруг воскликнет: «Приличные люди так не разговаривают с женщинами» и т.п.

Очень хорошо сказать: «Мне страшно, я вас боюсь, — вы запугиваете меня!» Услышав слова «я боюсь», следователи обычно бывают сильно раздосадованы. Они отлично знают, что человек, который в самом деле сильно боится и уже теряет контроль над собой, — «ломается», не осознает в этот момент, что с ним происходит. У него страх прячется в подсознании. Но тот, кто осознает страх и тем более декларирует это, вовсе не так запуган на самом деле. Его страх выведен из подсознания в сознание – он осознает, что с ним происходит, и «не ломается». А угрожать и запугивать вроде запрещено процессуальным кодексом. И когда следователям говоришь: “Вы меня запугиваете!”, они начинают оправдываться.

Приезжает в Москву Феликс. Он совершенно неожиданно получил разрешение, уезжает в Израиль. Приехал проститься. Боже, как все сплетено, какой удивительный клубок в этом мире. Я горячо прощаюсь с Феликсом, я рад за него. Он немало поработал в нашем проекте, у него есть большие заслуги. Его роль возьмет на себя Довчик. Он уедет, а мы остаемся здесь – с КГБ, допросами, обысками, арестами.

После 15 суток ареста в Одессе Миша возвращается в Москву.

Михаил Холмянский:

С 1 мая 1983 года я с женой и сыном отдыхал в г. Одесса. Мы остановились на квартире М.И. Непомнящего. 4 мая мы вернулись со спектакля в Оперном театре. На квартире производился обыск. В обыске участвовали участковый капитан Гонгало Ф.Л. и несколько лиц в штатском, документов не предъявлявших. Среди них был человек, известный как сотрудник Одесского УКГБ Моцегоров Сергей Иванович.

Войдя в квартиру, я начал переодевать обувь. Капитан Гонгало грубо толкнул меня в комнату и потребовал предъявить документы, не предъявляя своих. Моя просьба предъявить его удостоверение вызвала раздражение, и он показал свое удостоверение лишь после неоднократных повторных просьб. Тогда я и моя жена предъявили свои паспорта. Затем капитан Гонгало обратился ко мне следующим образом: «Ну что, Холмянский, что в жизни делаешь? Работаешь или тунеядствуешь??”

Я ответил, что работаю. Он спросил, где. Разговор стал напоминать допрос. Я ответил, что не понимаю, почему должен отвечать на его вопросы. Законного основания он мне не привел, и я отвечать на вопросы отказался. Тогда он заявил: «Ну, мы поговорим в другом месте».

По окончании обыска в квартире в 1 час ночи 5 мая всем присутствовавшим, кроме меня, были возвращены их документы. Мне же капитан Гонгало предложил следовать за ним. На мой вопрос об основании для задержания и для изъятия паспорта он ответил: «В райотделе тебе все объяснят.» После этого нас двоих на машине доставили в Приморский райотдел милиции.

В 2 ч. 30 мин. ночи меня вызвали в помещение, где находились: капитан Гонгало, С.И. Моцегоров и человек в штатском, известный как подполковник КГБ Краснов. Далее произошел полуторачасовой «разговор», который вел преимущественно подполковник Краснов. Стиль разговора менялся от слащаво-фамильярного «Миша, дорогой», до непристойной брани в мой адрес. Мне задавали много вопросов, однако никаких процессуальных формальностей, предусмотренных законом для допроса, выполнено не было. На мой вопрос, имеет ли место допрос, мне ответили: «Нет, это дружеская беседа». Зато на другой мой вопрос мне ответили: «Вопросы здесь задаем мы.»

Помимо вопросов, мне пришлось выслушать немало угроз и оскорблений. Среди оскорблений «дурак» — единственное печатное. Среди угроз была угроза отправить меня в спецраспределитель для бродяг на месяц. При этом на протяжении всего «разговора» подчеркивалось полное пренебрежение к понятию законности. Исключение составлял лишь один эпизод, когда мне было указано, что мною нарушен паспортный режим, поскольку шли четвертые сутки моего пребывания в Одессе, а мною не оформлена временная прописка. Я выразил готовность уплатить полагающийся штраф.

В конце беседы, около 4 часов утра, мне заявили: «Паспорт твой останется у нас. Ты можешь идти в ночлежку, где ты остановился. Завтра из дома не выходить. За тобой приедут и повезут на админкомиссию, где получишь предписание покинуть город. Не вздумай от нас бегать. И чтобы духу твоего в Одессе больше не было.»

Оставляя в стороне форму этого заявления, замечу, что оно представляет собой набор незаконных требований. Я попробовал протестовать против того, что мне не возвращают паспорт. На это п/п Краснов затопал ногами и закричал на меня. Из его слов могу процитировать лишь: «Вон отсюда!», остальное было нецензурно.

В тот же день 5 мая в 14 ч. меня привезли в нарсуд Приморского района. Ни моей жене, никому из моих друзей не дали возможности поехать вместе со мной. Мне даже не сообщили, что я нахожусь в суде.

С.И. Моцегоров сторожил меня в коридоре, капитан Гонгало прошел в кабинет, на двери которого не было никакой таблички. Позже меня вызвали в этот кабинет. За столом сидел мужчина, за другим столом — три женщины. Капитан Гонгало стоял в стороне. Никого из присутствовавших мне не представили, и что происходит, мне не объяснили. Мужчина стал задавать мне вопросы об анкетных данных и месте работы. Только тогда я догадался, что беседую с судьей, и спросил у мужчины, судья ли он. Тот ответил утвердительно. Тогда судья сказал, что имеется объяснение, где говорится, что я в райотделе кричал и нецензурно выражался. Он спросил, что я могу сказать по этому поводу. Я ответил, что это не соответствует действительности. Тогда судья сказал: «Ну, посидишь 15 суток», на чем суд и закончился.

Считаю необходимым отметить, что во время моего пребывания в райотделе я ни разу не повысил голоса и не употребил ни одного грубого слова. Никакого протокола при мне составлено не было. Упомянутое судьей «объяснение» мне не было показано или хотя бы зачитано. Мне не было сказано и до сих пор неизвестно, кем оно подписано. Во время «беседы» в райотделе присутствовали только лица, служебно зависимые от п/п Краснова. Несмотря на мое несогласие с «объяснением», никаких свидетелей, даже из числа этих лиц, не допрашивали. Не было даже никакого намека на разбирательство. Мои родные и друзья были обманом лишены возможности присутствовать на этом «суде». Даже фамилию судьи (Савелков) моей жене с трудом удалось выяснить лишь позже.

Таким способом любой человек, неугодный представителям власти, наделенными большими полномочиями, может быть приговорен к наказанию.

Обращает на себя внимание факт, что находившийся во время «суда» в коридоре С.И. Моцегоров уже знал приговор, что следует из его слов, которыми он встретил меня при выходе из кабинета: «Ну, вот видишь, вчера нужно было думать. А теперь посидишь!»

Из суда Гонгало и Моцегоров отвезли меня в Одесский спецприемник, где я и содержался 15 суток. Считаю нужным отметить, что режим моего содержания отличался от режима всех остальных заключенных: лишь однажды, на 13-е сутки, я был выведен на работу. Весьма необычным было и мое освобождение.

За 45 мин. до истечения срока 20 мая в 15 ч. 15 мин. в спецприемник за мной прибыли: подполковник КГБ Краснов, сотрудник КГБ Моцегоров и капитан милиции Гонгало. Меня вызвали из камеры и возвратили мне отобранные при поступлении зажигалку и шнурки от ботинок. Меня вывели из здания и усадили в а/м «волга», где ожидал шофер. Мне показалось, что внимание, оказываемое мелкому хулигану, было несколько преувеличенным. «Волга» помчалась по улицам Одессы и остановилась перед вокзалом, от которого в эту минуту отходил поезд на Москву. Поезд ушел.

П/п Краснов пошел бронировать два места на самолет для меня и моей жены. Та же «волга» отвезла меня в аэропорт, куда вскоре прибыла и моя жена. Она оплатила билеты, и лишь тогда мне возвратили паспорт. До рейса оставалось 2 часа.

Перед уходом п/п Краснов заявил нам, что нам можно ходить по зданию аэровокзала и даже выходить на площадь перед ним. Но ни в коем случае нельзя возвращаться в город и когда-либо снова приезжать в Одессу. На вопрос моей жены, как увязать его слова со свободой передвижения граждан СССР, он ответил: «Это все в Израиле». Такой ответ наглядно показывает отношение п/п Краснова к соблюдению законов СССР, которое мне пришлось испытать на себе.

Наши встречи с Аней Ерухимович возобновились. Мы встречались эпизодически и прежде, но то были чисто приятельские отношения. А теперь все как-то стало по-иному, так внезапно повзрослевшие подростки вдруг видят своих сверстниц совсем другими глазами.

Волшебное очарование этих встреч… тонкая игра оттенков, тихий шелест ветра, хруст веточки под неслышными шагами в лесу, переливы хрустальных туфелек. Пекло борьбы, беспокойство, стрессы – все исчезает. Чувствую что-то родное, теплое. Спускаешься в сокрытые какими-то покровами глубинные пласты души, кто-то коснулся скрытых струн, и зазвучала неземная музыка.

Даже после расставаний шлейф тонкого, неземного настроения долго-долго греет меня. Эти встречи, мне кажется, стали важными для нас обоих. Неужели, наконец-то это оно, то самое, предназначенное лишь для меня, дополняющий мою душу слепок, “эзэр кенегдо”?

А впрочем, о чем это я? Разве можно позволить себе мыслить об этом? Аня «невыездная», ее папа работает в суперсекретной “лавочке,” хотя она при этом племянница известных отказников – Инны и Алика Иоффе. А сам я хожу по краю пропасти. И все же мы стали видеться чаще.

Дов Конторер

Поразительно, что весь этот проект не имел никакого названия! Огромная кипучая деятельность, десятки городов, регулярные поездки. Мы это называли в беседах между собой просто «Города». ГБ, же, как и всякая бюрократическая машина, не может действовать против чего-то, не имеющего названия. Отчаявшись обнаружить его, гебэшники, попытались изобрести что-то правдоподобное. Они стали пользоваться выражением «Всесоюзный ульпан». Оно появилось одновременно, будто из нескольких мест. Кому-то оно было сказано на допросах в виде явной угрозы.

К весне 1984 года стало понятно, что ты находишься под ударом. Вопросы про «Всесоюзный ульпан» задавались на допросах все чаще, и все чаще упоминалось твое имя.

Вероятность ареста стала очень велика. Я помню, как ты сам заговорил об этом и дал инструкции на случай, если с тобой «что-нибудь случится»… К этому времени я и Зеэв Гейзель накопили немалый опыт работы в проекте. Было решено, что твои полномочия мы разделим между собой.

Тяжелая, липкая, вязкая слежка. Снова угрожающе ощерилась антенной черная “волга”, которая следует за мной, как привязанная. Снова серия вызовов учеников. На этот раз ученикам уже не говорят про «всесоюзный ульпан». Им говорят одну простую вещь: я – номер первый после Бегуна в списке будущих арестантов. Уже год, как забрали Бегуна, — теперь моя очередь, готовится новый показательный процесс.

Положение продолжает ухудшаться. Дурные вести сплошным потоком текут со всех сторон. Меня охватывает сильный стресс.

После Песаха 84го я почувствовал, что мне стало трудно молиться. Обычно во время молитвы я ощущаю выход наверх и этот восхитительный поток энергии. А сейчас будто что-то отрезало, словно не проходит, не принимается моя молитва, нет потока энергии, и упираюсь я в потолок. Какое-то странное звенящее ощущение отдаленной угрозы слышно все громче и громче.

Я, — нет, я оптимист, я не поддаюсь. Но все же жутковатое ощущение, что сверху будто перестали меня слышать, вселяет необоримое чувство страха.

Лицензия

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Copyright © 2007 by Холмянский Э.. All Rights Reserved.

Обратная связь/Список предложенных исправлений

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *